Развод. Я была слепа - Елена Владимировна Попова

Марка будет вести себя как подобает, а во-вторых, я еще раз напомнил сыну о том, каким страшным человеком была его мать. И чтобы у него даже мысли не возникло однажды взять и согласиться встретиться с ней.

А встречи с ним она долго искала. Не помню точно, когда и угомонилась. Наверное, когда замуж выскочила и родила двоих дочерей. Я тогда выдохнул, решив, что Лиза наконец-то будет заниматься своей семьей, и к нам с сыном больше не полезет. Но ты смотри-ка, снова объявилась. Вот неймется! А мне теперь как-то нужно убедить сына в том, что его полоумная мать выдумала эту хрень про аварию для того, чтобы облить меня помоями.

«Мать сказала, что много лет назад ты был виновником аварии, в которой погибли две женщины, но тебе удалось избежать наказания», — вспоминаю слова Марка.

Сколько можно ворошить эту историю? Лет двадцать пять уж прошло. Может, чуть больше. Или меньше? Эти дети, матери которых погибли, давно уже выросли и живут своей жизнью.

— Вам туда нельзя! — раздается в приемной голос секретарши и через секунду в кабинет врывается Надежда.

Я даже не успеваю понять, что происходит, как она подходит к столу. Вижу, как следом за ней в кабинет входит Марк с... Лизой. Зачем он притащил сюда мать? Надежда, не обращая внимания на других присутствующих, протягивает мне какую-то игрушку.

— Возьми, не бойся, — пристально смотрит в глаза. Я, ничего не понимая, беру серого медведя. — Так вы сказали мне на похоронах моей матери?

— Та самая игрушка, — слышится голос Лизы за ее спиной.

И только теперь я начинаю понимать, что происходит. Перед глазами появляется образ маленькой девочки, рядом с которой я опустился на колени и протянул игрушку.

«Надежда Кузнецова, — словно кол вбивается в голову ее фамилия. — У одной из погибших была фамилия Кузнецова. Но она настолько распространенная, что я даже подумать не мог, что жена моего сына, это...»

 

Глава 41

Марк

 

Буквально минуту назад я на всех парах несся в свой кабинет, чтобы заставить отца ответить за то, что он сделал с матерью Нади, и за то, что оболгал мою мать, но как только вхожу сюда, застываю словно парализованный.

Надя здесь... Смотрю на игрушку, которую она только что протянула отцу, а в этот момент в памяти снова всплывают воспоминания о том, как мы с родителями много лет назад приехали на кладбище. Предки вышли из машины, а я сидел в ней и смотрел на людей, облаченных во все черное. Помню, как отец, словно ошпаренный кипятком сел за руль, и как мать долбанула дверью так, что стекла затряслись. Машина тронулась, и я увидел девочку с игрушкой, которую купила мать по дороге на кладбище. Она провожала взглядом нашу машину. Ее большие, отчаянные глаза на всю жизнь врезались в мою память. На мой вопрос, что это за девочка и почему она так смотрит на нас, мать разрыдалась.

— У нее мама погибла, — выдавила она.

После чего отец смерил ее грозным взглядом, и больше она не издала ни звука. Теперь я знаю, что это за девочка была тогда. Надя...

Сердце напоминает о своем существовании тихим стуком в груди. До сих пор не могу свыкнуться с этой мыслью. Не знаю, как после всего этого смотреть ей в глаза. Сегодня утром я позвонил матери, затем мы встретились, и она мне рассказала о том, как отец пьяный каялся перед ней, и как он на эмоциях поведал, что сам был за рулем. Как друга подставил, как выгнал ее из дома. Я вполуха слушал ее. Потому что в тот момент в голове крутилась только одна мысль: мой отец угробил мать Нади. Он не свидетелем аварии был, а сам лично ее устроил.

Меня разрывало на части. Он всю жизнь лгал мне. Настроил против матери лишь для того, чтобы она не смогла донести до меня о его жестоком и одновременно подлом поступке. Но жизнь так устроена, что рано или поздно все тайное становится явным. Он много лет скрывал от меня правду, а я женился на той самой девочке, которую он лишил матери. И сейчас ему придется ответить за это.

— Это вы убили ее, — цедит сквозь зубы Надя, а я до сих пор не могу понять, откуда она это узнала. — Вы были за рулем, а вину переложили на другого. Рассказать, что я чувствовала на похоронах? Рассказать, как мне жилось без мамы?

Не узнаю голос бывшей жены. Он словно не принадлежит ей. А отец сидит в кресле как будто бы неживой и смотрит на нее стеклянными глазами. Вижу, как подрагивает его рука с игрушкой.

— Я сейчас все объясню, — хрипло изрекает он.

— И Марку объясни! — встревает мать, обходит меня и медленно приближается к отцу. Встает рядом с Надей. — Давай, расскажи сыну, как рот мне закрывал. Как на протяжении многих лет запрещал ему видеться со мной, как выставлял меня предательницей, которая бросила тебя и обобрала до нитки.

В звенящей тишине слышны только частые вздохи отца. Он растерянно смотрит на всех по очереди, его грудь вздымается, лицо покрывается красными пятнами. Так бывает, когда он сильно взволнован.

— Сказать нечего? — Мать несколько секунд пристально смотрит на него затем брезгливо выплевывает: — Ничтожество! Как был трусом, так им и остался.

Отец даже не пытается оправдаться, что нехарактерно для него. И не говорит, что здесь какая-то ошибка. Обычно у него есть ответ на любой вопрос, а тут молчит, как будто дар речи потерял. Встает с кресла, но тут же садится обратно и хватается за сердце.

— Дайте воды, — сморщив лицо, кивает на графин, и еще сильнее сминает трясущимися пальцами ткань серого пиджака в области груди.

Делает вид, что плохо стало? А как же слова израильских докторов, которые сказали, что его сердце теперь работает как мотор?

«Вроде действительно плохо», — смотрю, как он становится белее бумаги.

Подхожу к подоконнику, беру чертов графин, небрежно наливаю в стакан воду и подаю ему.

— Рано тебе помирать, — изрекаю ледяным голосом. — Ты поживи еще, поживи...С мыслями о том, что сделал.

Вижу‚ как мать поворачивается к Наде и кладет руку на ее плечо.

— Наденька, ты прости, что я молчала все эти годы. Он, — кивает на отца, — со свету меня