«Мне выпало счастье быть русским поэтом…» - Андрей Семенович Немзер

И целый год бы не жалели каши…

У Самойлова пленному сунули сухарь, что можно счесть ложным намеком на возникающую симпатию. У Слуцкого действие происходит зимой 1942 года, на русской земле, когда очередные отступления отзывались понятными взрывами ярости, а на сбережение пленных просто не было сил. Самойлов прикрепляет действие к концу войны одним намеком (горит не православный храм, а костел), избегая каких-либо характеристик исторического момента, а соответственно и эмоционального состояния солдат, прикончивших немца. У Слуцкого расстрел мотивирован: «Да только ночью отступили наши – / Такая получилась дребедень» [Слуцкий: I, 368]. В «Поэте и гражданине» никаких объяснений случившемуся не дано. Слуцкий опускает сцену казни. У Самойлова расправа описана шокирующе детально – в советских изданиях страшные строки «Звук был слишком громок. / Он завизжал. И, дергаясь, как кролик…» потребовали замены: «Звук был слишком резок, / он закричал. И словно был подрезан» [190, 683]. Слуцкий пишет о несчастье, которому есть причины. Ему жалко и немцев (конечно, не только «того, / что на гармошке / вальс крутил», но и других «хороших немцев», которым Гитлер «выходит боком»), и тех, кто был вынужден пленных умертвить, и самого себя. Самойлов пишет об абсолютном зле войны.

Рассказчик Слуцкого (при отчетливо личной интонации) – это один из многих достойных людей, которым, руководствуясь чувством долга и подчиняясь обстоятельствам, выпало делать то, что они предпочли бы не делать. Потому и называлось стихотворение при первой публикации (альманах «Тарусские страницы», Калуга, 1961) «Рассказ солдата». Позже Слуцкий, видимо, почувствовал, что заголовок противоречит не только генезису текста, но и красноречивым деталям-проговоркам: «экономить жалость» для бойцов может не их ровня, а политрук, коим и был Слуцкий; «ко мне в блиндаж приводят языка» – у солдата нет своего блиндажа; допрашивать пленных тоже не солдатское дело. Рассказчик Самойлова – поэт, вошедший в душу никакого немца (несмотря на постоянное использование местоимения третьего лица, все происходящее увидено глазами пленного – смена точки зрения происходит в миг между выстрелом и гибелью) и разглядевший в нем – себя, а потому – поэта (ср. стихи о Белле).

Самойлов не ставит под сомнение доброту и совестливость Слуцкого, но понимает, что рожденные этими чувствами стихи далеко отстоят от духовной нормы, что задана великой литературой, прежде всего Толстым, на которого Слуцкий внешне ориентируется. Имеются в виду эпизоды четвертого тома «Войны и мира»: Петя Ростов трогательно печется о мальчишке-барабанщике, его чувства разделяют Денисов и простые партизаны, для которых Vincen уже стал Весенним или Висеней; Кутузов просит солдат пожалеть разбитых врагов; плен для Рамбаля и его денщика Мореля становится спасением: Морель, отогревшись, выпив водки и съев котелок каши, забавляет солдат песней «Vive Henri Quatre…», слова которой весело перевирает солдат Залетаев и проч. [Толстой: VII, 223, 158–159, 215]. Слуцкий искренне стремится следовать Толстому, не замечая, как возводимая им система объяснений и мотивировок противоречит толстовскому духу, как идея мiра подменяется идеей солдатской (народной, гражданской) общности.

Доказательные и перспективные уточнения к нашей трактовке «литературного треугольника» («Война и мир» – «Немецкие потери» – «Поэт и гражданин») приведены в новейшем исследовании. Во-первых, автор обращает внимание на дневниковую запись Давида Кауфмана (будущего Самойлова) от 23 сентября 1943 года: находящийся после ранения в тылу боец вспоминает о бессудном расстреле пленных, который ему выпало видеть на фронте [I, 185], то есть в той же исторической ситуации, что запечатлена в «Немецких потерях». Это наблюдение показывает, сколь важно было Самойлову отнести действие к заключительному (победному) этапу войны. Во-вторых, исследователь точно указывает на присутствие в «Немецких потерях» отсылок к эпизоду Рамбаля и Мореля (каша, музицирование пленного), не отменяющих решительного расхождения Слуцкого с Толстым (видимо, поэтом не осознаваемого). В этой связи «Немецкие потери» соотносятся со спорами об отношении к пленным, которые ведут герои «Войны и мира». Подробнее см.: [Тупова, 2019а: 100–104].

Слуцкий убежден, что имеет право быть поэтом (голосом народа) потому, что прошел вместе с народом (гражданами) сквозь тяжелейшие испытания:

Я говорил от имени России,

Ее уполномочен правотой,

Чтоб излагать с достойной прямотой

Ее приказов формулы простые.

Я был политработником –

как все, «голодным и холодным», как все, мужественным, заслуженно уважаемым, следовательно:

Я этот день

(когда поднимал солдат в бой. – А. Н.),

Воспоминанье это,

Как справку,

собираюсь предъявить

Затем,

чтоб в новой должности – поэта

От имени России говорить.

[Слуцкий: I, 107]

Для Самойлова братство поэтов и общность народа (снимающая конфликт поэта с гражданином и/или толпой) возможны и осмысленны только в том случае, если за ними открывается перспектива братства всеобщего. О ней и напоминает самойловский поэт своим рассказом. Рассказ этот прозвучал потому, что рассказчик отличается от тех, вместе с кем он прошел войну, голодал и замерзал, рисковал жизнью, выполнял долг и разделяет как честь, так и вину. Рассказ прозвучал не потому, что рассказчик равен прочим гражданам (мало ли кто видел ужасы войны) или по-человечески лучше их (убийства он не предотвратил), а потому, что он – поэт, то есть человек, свыше наделенный дарами видения и претворения своего опыта в общий.

У преступления, о котором рассказывает поэт, три свидетеля. Первый – Бог. О Его присутствии говорит сравнение «За лесом грозно, / Как Моисеев куст, пылал костел» [189]. Моисею явился «Ангел Господень в пламени огня из среды тернового куста. И увидел он, что терновый куст горит огнем, но куст не сгорает» (Исх: 3, 2). Храм (дом Бога) горит на протяжении всей трагедии. Когда убийство свершилось, а «те трое прочь ушли. Еще дымился / Костел» [190].

Второй свидетель – месяц, упомянутый четыре раза:

И, как рожок, бесплотный полумесяц

Легко висел на воздухе пустом.

‹…›

Душа была чужой, но не болела.

Он сам не мерз. В нем что-то леденело.

Еще вверху плыл месяц налегке,

Но словно наливался.

Как и ставшая чужой душа, месяц угадывает приближение смерти.

‹…›

…И все ж он встал, держа в руке сухарь.

Уже был месяц розов, как янтарь.

‹…›

……………………. Еще дымился

Костел. И месяц наверху налился

И косо плыл по дыму, как ладья.

Меняя окраску, наливаясь неназванной, но безошибочно угадываемой кровью, месяц и предсказывает убийство, и пытается его предотвратить, тщетно предупреждая солдат о том, что видит их преступление.

Месяц исполняет роль Божьего ока в балладе Катенина «Убийца» (1815), где обреченный на смерть мужик, указывая в окошко, сулит преступнику: «Есть там свидетель,