«Мне выпало счастье быть русским поэтом…» - Андрей Семенович Немзер

свои («перестроечные») годы поэт не стремился распечатывать старые стихи. Гораздо важнее, что, познакомившись с Беллем, Самойлов не прочел ему это стихотворение, – если бы он представил адресату поэтическую версию давней анонимной записки, это должно было бы отразиться в дневнике и не ускользнуло бы от Копелева, благодаря которому и происходило общение Самойлова и Белля. Страстный ценитель поэзии Самойлова, Копелев знал немало его неопубликованных текстов, но стихи о Белле Самойлов не показал и ему – потому Копелев и не идентифицировал некоего посетителя ЦДЛ, пославшего Беллю записку, со своим другом. 18 февраля 1972 года в доме Копелевых Самойлов прочел Беллю «Поэта и гражданина» (стихотворение написанное недавно и еще не опубликованное). «Лева (Копелев. – А. Н.) переводил. Белль сказал, что хотел бы это перевести» [II, 62].

Из дневника Р. Д. Орловой известно, что 1 октября 1966 года Самойлов в доме Копелевых читал Беллю «Та война, что когда-нибудь будет…», а 8 марта 1972-го Белль с женой, Орлова и Копелев были у Самойлова в Опалихе, где поэт читал отрывки «Нюрнбергских каникул» (неоконченная поэма «Последние каникулы»); см.: [Орлова, Копелев: 161, 174–175]. Визит отмечен и в дневнике гостеприимца [II, 63].

В рассказе поэта о бессудной расправе Самойлов договорил то, что брезжилось в стихах о «дуэли» с Беллем. Утверждая бесценность человеческой жизни и отрицая любое убийство, в том числе обусловленное обстоятельствами, Самойлов объяснял, что такое, с его точки зрения, поэт и чем он отличается от прочих граждан (в любом смысле слова). Полагающий себя поэтом-гражданином Евтушенко укоряет граждан, которые позволяют убивать поэтов. Разумеется, он протестует и против убийств вообще (в «Корриде» эту тему расслышать можно), но первенствует у Евтушенко мотив избранничества поэта-жертвы и вины толпы. Для него Лорка в первую очередь убитый поэт, для Самойлова – убитый. В то же время поэт у Самойлова – свидетель, то есть пособник убийства, разделяющий вину с непоэтами. Отличие поэта от граждан в том, что он не может забыть или оправдать случившегося. Однако скептическая оценка романтически-эгоцентрической гражданственности Евтушенко для Самойлова частность. Много важнее для него выяснение отношений со Слуцким, полемические отклики на стихи которого в первой части «Поэта и гражданина» готовят главный спор в части второй.

Осенью 1971 года вышла книга Слуцкого «Годовая стрелка» со стихотворением, в котором поэт энергично отстаивает достоинство слова, дискредитируемого властью и улицей:

Говорить по имени, по отчеству

вам со мной, по-видимому, не хочется.

Хорошо. Зовите «гражданин».

Это разве мало? Это много.

Гражданин!

В понимании Рылеева,

а не управдома.

Я ль буду в роковое время

позорить гражданина сан и чин?

Хорошо. Зовите «гражданин».

[Слуцкий: II, 262]

В текст введено раскавыченное первое двустишье программных стихов поэта-декабриста; ср.: [Рылеев: 97]). Датировка «Говорить по имени и отчеству…», как обычно у Слуцкого, неизвестна. Возможны три варианта: Самойлов знал эти стихи – тогда их до́лжно считать одним из подтекстов «Поэта и гражданина»; Самойлов прочел Слуцкому «Поэта и гражданина» (возможно, еще в не отшлифованном виде), а тот дал оперативный отклик, этот вариант наиболее сомнителен, так как «Годовая стрелка» была подписана к печати в мае 1971 года, но не исключен вовсе; стихи Слуцкого и Самойлова написаны независимо друг от друга. Последняя версия, на мой взгляд – наиболее вероятная, свидетельствует о том, что спор Самойлова и Слуцкого был непрерывным и не сводящимся к прямой реакции одного поэта на новый текст другого. Они думали на одни и те же темы и очень хорошо знали друг друга.

Первый источник рассказа поэта – фронтовые впечатления автора – Самойлов счел необходимым представить и в документальной прозе, не рассчитывая, однако, на скорую публикацию. Вспоминая о жестоких расправах с немцами, поэт в очерке «А было так…» (заглавье – автоцитата из «Поэта и гражданина») приводит свои записи от 20 и 21 января 1945 года (ко времени издания дневника тетрадь с этими записями оказалась утраченной): «Приходят сдаваться немцы, группами и поодиночке. Маленький лысоватый курчавый немец, давно не мытый, с гноящимися глазами. Он сдался от голоду, его обыскали. Он попросил, чтобы оставили фото жены. Ему отдали фото». (Сравним: «…Обшарили его. Достали фото / Жены и сына. Фото было жаль ‹…› Разглядывали фото. И вернули. / И он подумал: это хорошо!» [190].) Вернемся к мемуару: «Партизанский мальчик Ванька Радзевский вызвался конвоировать этого немца до сарая ‹…› Он отвел его на несколько шагов и пристрелил ‹…› Наш дозор привел троих немцев. Они ели в хате суп с сухарями. К ним ввалился сильно выпивший старший лейтенант Касаткин. Один из них так и вышел с сухарем в руке. Когда его застрелили, он упал с сухарем в руке». (Ср.: «И все ж он встал, держа сухарь ‹…› Он поднял руки, но держал сухарь ‹…› И, дергаясь, как кролик, / Свалился навзничь с сухарем в руке» [190].) Далее автор рассказывает и размышляет: «Касаткин был в пьяной истерике ‹…› Разведчики в тот день были мрачны и понуры. Но утром никто не удержал Касаткина. Как должен был поступить тогда я? Как – даже с нынешних моих позиций? Убить Касаткина ‹…›?» [ПЗ: 358].

Не менее важен второй (скрытый) источник истории, поведанной поэтом гражданину, – стихотворение Слуцкого «Немецкие потери (Рассказ)» (обратим внимание на подзаголовок, отозвавшийся в тексте Самойлова). В очерке о Слуцком Самойлов, предваряя цитируемую там финальную строфу «Немецких потерь», пишет: «Не любовь, не гнев – главное поэтическое чувство Слуцкого. Он жалеет детей, лошадей, девушек, вдов, солдат, писарей, даже немца, пленного врага, ему жалко, хотя и принуждает себя не жалеть» [ПЗ: 218]. Высоко ценя «Немецкие потери», свой рассказ о расправе с пленным Самойлов строит принципиально иначе.

Немец Слуцкого – хороший:

Он все сказал:

Какого он полка,

Фамилию,

Расположенье сил.

И то, что Гитлер им выходит боком.

И то, что жинка у него с ребенком,

Сказал,

хоть я его и не спросил.

Веселый, белобрысый, добродушный,

Голубоглаз, и строен, и высок,

Похожий на плакат про флот воздушный…

[Слуцкий: I, 367–368]

Немец Самойлова – никакой. Мы знаем о нем одно: у него есть жена и сын, заснятые на фото. Немец Слуцкого ищет и находит контакт с красноармейцами:

Солдаты говорят ему: «Спляши!»

И он сплясал.

Без лести,

От души.

Солдаты говорят ему: «Сыграй!»

И вынул он гармошку из кармашка

И дунул вальс про голубой Дунай:

Такая у него была замашка.

Его кормили кашей целый