«Мне выпало счастье быть русским поэтом…» - Андрей Семенович Немзер

выводит звук, который поэт семантизирует по-своему – за комическим qui pro quo следует qui pro quo высокое. Как для гражданина «пора» означает сигнал к выпивке, так поэт слышит в имени официантки, в пренебрежительной форме, фамилию собрата.

Стихи и пьесы Федерико Гарсиа Лорки переводились и до войны, но настоящую славу в России его поэзия обрела в оттепель (и сохранила в 70-е годы). Огромная популярность (разумеется, в интеллигентной среде) Лорки зиждилась не только на достоинствах его сочинений (переводы печатались разнокачественные, хотя среди них были и шедевры – довоенные Марины Цветаевой и тогдашние Анатолия Гелескула), но и на трагической легенде о поэте, без суда убитом франкистами. Здесь важную роль сыграла вышедшая в серии «Жизнь замечательных людей» книга [Осповат].

Сострадание к погибшему в 38 лет, чуть перешедшему роковую моцартовско-пушкинскую грань поэту переплеталось с аллюзионными (иногда – бессознательно) интерпретациями истории его жизни и гибели. Писать о Лорке, жертве испанских фашистов, было в СССР несоизмеримо проще, чем об убитых здешними коммунистами Гумилеве, Клюеве или Мандельштаме. «Почему ж ты, Испания, в небо смотрела, / когда Гарсиа Лорку увели для расстрела?» – вопрошал выживший (своевременно перековавшийся) футурист, коему было кого оплакать, в «Песни о Гарсиа Лорке» (1956–1958) [Асеев: 371]. Андрей Вознесенский завершил свою третью, особенно «громокипящую», книгу стихов «лирическим отступлением» в прозе под названием «Люблю Лорку». Эссе начинается паронимическо-реминисцентной атакой, агрессивно семантизирующей набор звуков, что и сделает возможным реакцию самойловского поэта на имя официантки: «Люблю Лорку. Люблю его имя – легкое, летящее как лодка, как галерка – гудящее, чуткое как лунная фольга радиолокатора, пахнущее горько и пронзительно, как кожура апельсина». Но уже в конце первого фрагмента поэтичность уступает место гражданственности:

«Его убили франкисты 18 августа 1936 года.

Преступники пытаются объяснить это случайностью. Ах, эти “ошибки”!.. Пушкин – недоразумение? Лермонтов – случайность?!»

Едва ли Вознесенский и в 1961 году приравнивал трагедии Пушкина и Лермонтова к палаческим акциям, жертвами которых стали поэты XX века, – и те, на кого смутно намекает испанское имя, и сам Лорка. Заканчивается «отступление» (а с ним вся книга) сходным броском от паронимии, теперь полилингвистической, к инвективе. В Нью-Йорке польская эмигрантка называет фамилию поэта, а Вознесенский принимает его за английское название жаворонка:

«“Да, да! Ларк! ‹…› Ларк… Лорка”.

…Его убили 18 августа 1936 года».

И после отбивки звездочками, с абзаца:

«Уроки Лорки – не только в его песнях и жизни. Гибель его – тоже урок. Убийство искусства продолжается? Только ли в Испании? Когда я пишу эти заметки, может быть, тюремщики выводят на прогулку Сикейроса.

Двадцать пять лет назад они убили Лорку» [Вознесенский, 1962: 98–99, 105–106].

Большинство читателей знать не знало, кто такой Сикейрос и почему он сидит в тюрьме.

Поскольку нет уверенности, что этой информацией владеют читатели сегодняшние, дадим справку. Мексиканский художник Хосе Давид Альфаро Сикейрос (1896–1974) входил в группу боевиков «Конь», сформированную советской разведкой для ликвидации Л. Д. Троцкого; принимал участие в первом, неудавшемся, покушении на бывшего председателя Реввоенсовета; после убийства Троцкого (1940) был арестован; новый арест члена Политкомиссии ЦК Мексиканской коммунистической партии произошел в 1960 году; в тюрьме Сикейрос находился до 1964 года, освобожден благодаря международной общественной кампании, организованной властями СССР.

Какова бы, однако, ни была осведомленность читателей Вознесенского о Сикейросе, их изрядная часть понимала, что вопрос «Только ли в Испании?» подразумевает отнюдь не только «заграничный» ответ. Размывая историческую конкретность, Вознесенский превращает Лорку в обобщенную фигуру всегда и всюду убиваемого (гонимого) поэта (художника). Слышались здесь и автобиографические обертоны.

Сходно оперирует с мифом Евтушенко. В стихотворении «Когда убили Лорку…» акцент сделан на равнодушии толпы к смерти поэта («сограждане ни ложку, / ни миску не забыли»), а в поэме «Коррида» за монологами быка, публики и торговцев (сытой толпы), молодого и старого тореро и других участников действа следует речь поэта:

Сколько лет

убирают арены так хитро и ловко –

не подточит и носа комар!

Но, предчувствием душу щемя,

проступает на ней (так! – А. Н.)

и убитый фашистами Лорка,

и убитый фашистами в будущем я.

[Евтушенко, 2001: 290, 310]

Оба текста написаны в 1967 году после путешествия автора в Испанию, долгие годы закрытую даже для самых проверенных советских людей.

Самойлов должен был обратить внимание на поэму, в которой Евтушенко, кроме прочего, отвечал на обращенное к нему стихотворение «Матадор» (1962; «Скорей, скорей! Кончай игру / И выходи из круга! / Тебе давно не по нутру / Играть легко и грубо» [128]).

13 декабря 1962 года Самойлов писал в дневнике: «Видел Женю Евтушенко. Прочитал ему “Матадора”. Он в ответ прочитал стихи оправдательные – “Золушка”. Я предложил напечатать оба рядом. И все же я его люблю» [I, 314]. На полемичность «Корриды» по отношению к «Матадору», особенно ощутимую в «диалоге» молодого и старого тореро, указал первый биограф Самойлова, ознакомившийся с фрагментами дневников поэта до их публикации [Баевский, 1986: 109–110]. Стихотворение «Золушка» (1960) см.: [Евтушенко, 2001: 147–149].

В «Поэте и гражданине» спор продолжен. Имя убитого Лорки заставляет самойловского поэта (тут и происходит его слияние с автором) вспомнить не о своих бедах и гипотетической гибели, не о равнодушии толпы (хотя обстановка к тому располагает), не о конфликте поэта и власти, но о бесценности человеческой жизни как таковой и преступности всякого убийства. Вот почему, хотя просьба (рекомендация) гражданина «А ты бы рассказал про что-нибудь» [189] точно соответствует желаниям пушкинской «толпы», предполагая соответствующее продолжение («А мы послушаем тебя») [Пушкин: III, 86], поэт, до сих пор с трудом ронявший «служебные» (на грани междометий) реплики, вопреки ожиданиям начинает говорить.

О том, что всякое убийство, даже совершенное на войне (ср. приведенные выше размышления о «преднравственности»), может оказаться убийством поэта, Самойлов думал задолго до работы над «Поэтом и гражданином». 29 сентября 1962 года на встрече с впервые приехавшим в СССР Генрихом Беллем в Малом зале Центрального дома литераторов Самойлов послал немецкому писателю записку, которую 1 декабря занес в дневник с коротким пояснением: «“Белль, мы, кажется, воевали на одном фронте с разных сторон. Очень рад, что промахнулся. Надеюсь, нам не придется больше стрелять друг в друга”. Кожевников (ведущий взрывоопасного вечера; о нем см. в главе 2. – А. Н.) записку огласил, получилось глупо».

О том, что встреча с Беллем состоялась 29 сентября, свидетельствует дневниковая запись Л. З. Копелева, включенная в очерк «Наш Генрих Белль», написанный совместно с Р. Д. Орловой. Там же объясняется появление записки (мемуарист не называет имени адресанта, скорее всего не зная, что им был его друг), которой предшествовала другая: «“Где вы были во время войны?”. Кожевников “захлопал крыльями”: “Господин Белль, не надо отвечать, у нас тут не встреча ветеранов.