«Мне выпало счастье быть русским поэтом…» - Андрей Семенович Немзер

ряду «великих» отсутствуют Баратынский, Тютчев, Фет, заново открывавшиеся как раз в середине 1960-х, Цветаева, Мандельштам. Трудно предположить, что Евтушенко еще не знал самоубийственных – «гражданских» по авторскому определению – стихов Мандельштама, но и на один лишь цензурный запрет это умолчание не спишешь. Сумел же Евтушенко включить в «Молитву…» «пастернаковские» строки. Вероятно, Мандельштама автор «Братской ГЭС» все же не воспринимал как поэта «гражданского» и соответственно – великого[16]. В финальную (то есть наиболее сильную) позицию ставится строфа, обращенная не к выразившему «мученье века» (слова Евтушенко) недавно ушедшему Пастернаку (она размещена меж «блоковским» и «есенинским» фрагментами), но к умершему тремя десятилетиями раньше Маяковскому. Закрывающий ряд «великих» Маяковский (как и открывающий этот ряд Пушкин) предстает в «Молитве…» «главным» поэтом-гражданином. Евтушенко демонстрирует здесь не личный выбор (как в случае с Пастернаком), но соответствие сложившейся (хотя и совершенно искренне принимаемой им) культурной норме.

Представление о Маяковском как эталонном поэте-гражданине, на которого могут равняться и «автоматчики партии», и либеральные прогрессисты, и некоторые художники андеграунда, возникло не на пустом месте. После революции Маяковский неизменно выступает апологетом утилитаризма, настаивает на подчинении поэзии интересам пролетариата, то есть выражающей его волю большевистской партии и созданного этой партией государства, отрицает «чистое искусство» и любовную лирику, сражается с мещанами и перерожденцами, променявшими революционное подвижничество на чин, комфорт и достаток, с тревогой фиксирует признаки окончания (омертвения) революции и требует ее продолжения. Время от времени поэт сообщает, сколь тяжело дается ему принятая миссия, жалуется на одиночество (недостаток понимания, ничтожество окружения, мелкие, но портящие кровь конфликты), намекает на возможность иной поэзии в светлом будущем, но итогом таких исповедальных отступлений всегда становится возвращение на избранную стезю служения «делу». «Я» поэзии Маяковского, как правило, совмещает диалогизирующих некрасовских персонажей: гражданин верно наставляет поэта, который в итоге оказывается истинным гражданином.

Опустив великое множество памятных примеров, укажем на варьирование монолога некрасовского гражданина в поэмах «Владимир Ильич Ленин» и «Во весь голос».

Еще стыдней в годину горя

Красу долин, небес и моря

И ласку милой воспевать.

‹…›

Но гром ударил, мачта стонет,

И снасти рвет, и мачту клонит, –

Не время в шахматы играть,

Не время песни распевать!

‹…›

А ты что делал бы, поэт?

Ужель в каюте отдаленной

Ты стал бы лирой вдохновенной

Ленивцев уши услаждать

И бури грохот заглушать?

[Некрасов: II, 8]

Сравним:

Я буду писать

и про то

и про это,

но нынче

не время

любовных ляс.

Я

всю свою

звонкую силу поэта

тебе отдаю,

атакующий класс.

И – после строк, пародирующих лирику:

Неважная честь,

чтоб из этаких роз

мои изваяния высились

по скверам,

где харкает туберкулез,

где б… с хулиганом

да сифилис.

И мне

агитпроп

в зубах навяз,

и мне бы

строчить

романсы на вас –

доходней оно

и прелестней.

Но я

себя

смирял,

становясь

на горло

собственной песне.

[Маяковский: VI, 156–157; X, 176]

В «Стихах о советском паспорте» Маяковский ничего не говорит о своей цеховой принадлежности, но в финальных строках возникает слово «читайте» (хотя более уместным здесь было бы «смотрите» или «глядите» – в паспорте читать нечего) – единственное свидетельство о гражданстве (в 1929 году подданные СССР не имели внутренних паспортов) приравнивается к свидетельству о поэтических достижениях. В более ясном виде (с отсылкой памятливого читателя к «Стихам о советском паспорте») тождество это проведено в заключительной строке «Во весь голос»: «я подыму, / как большевистский партбилет, / все сто томов моих партийных книжек» [Маяковский: VII, 254; X, 181].

У поэта-гражданина складываются специфические отношения с собеседниками. К литераторам он обращается как гражданин, даже если формально речь идет о делах литературных («Послание пролетарским поэтам», «Письмо писателя Владимира Владимировича Маяковского писателю Алексею Максимовичу Горькому», «Птичка божия»); в тот же ряд попадает – при понятных оговорках – «Сергею Есенину» и даже «Юбилейное» (видя в Пушкине лучшего из собратьев, Маяковский и его настойчиво учит «жить» и писать). Как поэт, которому необходимы указания и поддержка, он не может найти достойных собеседников среди живых людей и потому обращается к солнцу («Необычайное приключение…»), погибшему, но обретшему инобытие герою («Товарищу Нетте, пароходу и человеку»), ушедшему вождю («Разговор с товарищем Лениным»). Маяковский требует диалога с партией, то есть с равным ей, как прежде Ленин, новым вождем («Домой»), но ему приходится довольствоваться собеседником иного калибра. Место гражданина – того, кто имеет право укорять поэта, но и понимает его, – занимает «гражданин фининспектор», с которым Маяковский, обязанный видеть и видящий в чиновнике представителя государства, то есть партии, разговаривает о самом главном, пытаясь отстоять не только ценность своей работы, но и поэзию как таковую. Исчерпав аргументы, поэт оказывается в той же позиции, что его предшественники – подобно «Поэту и толпе», «Журналисту, читателю и писателю» и «Поэту и гражданину», «Разговор с фининспектором о поэзии» завершается обрывом диалога, отказом то ли от поэзии вообще, как у Лермонтова и Некрасова, то ли от контакта с социумом, как у Пушкина:

А если

вам кажется,

что всего дело́в –

это пользоваться

чужими словесами,

то вот вам,

товарищи,

мое стило́,

и можете

писать

сами!

[Маяковский: VIII, 35]

Заменив в последнем четверостишье обращение (до этого трижды звучит «гражданин фининспектор», один раз просто «гражданин» и один – «гражданин канцелярист»), то есть обратившись через голову фининспектора к партии, Маяковский адресует угрозу не только гражданину в низменном смысле слова (представителю своекорыстной и чуждой поэзии толпы – для ее характеристики текст насыщается финансово-бухгалтерской лексикой), но и «товарищам» – коллективному воплощению истинного гражданина. В «Разговоре с фининспектором…» Маяковский словно бы вынужденно констатирует глубинную связь коллизий «поэт и толпа» и «поэт и гражданин». Он пишет о невозможности гражданской поэзии (а иной, по Маяковскому, и быть не может) в обществе, где омонимия поглотила антонимы, граждан по сути заменили «гражданины», граждане по имени (должности). Не зря уже первые строки «Разговора…» («Гражданин фининспектор! / Простите за беспокойство. / Спасибо… / не тревожьтесь… / я постою…»), обнаруживая нешуточную тревогу поэта, строятся на игре со значениями слова «гражданин» – бытовым, официальным, которое ставит поэта в сомнительное положение почти не гражданина, и утраченным высоким.

Эту игру и варьирует Самойлов в зачине своего диалога. Здесь нагляден контраст между высоким