«Мне выпало счастье быть русским поэтом…» - Андрей Семенович Немзер

Расхождение «старика» и «нас» замечательно обыграно «скандальным» срывом пятистопного хорея («Рукоположения в поэты / Мы не знали. И старик Державин») в пятистопный ямб – процитированная 3-я строка, за которой следует возвращение к хорею, но четырехстопному («В эту пору мы держали» – так грустно, что и метр выровнять не получается; как и зарифмовать первую роскошную строку с ее тремя пиррихиями). Но ведь и «малому способному» лиру не отдал! Ждал, но не дождался. Чего? Возвращения с войны? Нет, кто-то из нас оттуда вернулся, но благословения все равно не стяжал. (Организующая текст временная игра не позволяет утверждать, что «старик Державин» умер непременно до окончания войны. «Тот день» и «ночь», когда старик «бормотал: “Вот черти…”» однократны, но выше говорится об «этой поре», а ниже о ночах, когда старик «бродил в своей мурмолочке». Бог весть сколько это длилось.) Что важнее: отказ в лире, пусть оправданный, или затаенная надежда старика? Иными словами – наши достижения, оказавшиеся скромными, или наше назначение, убитое или искореженное войной?

Они шумели буйным лесом,

В них были вера и доверье.

А их повыбило железом,

И леса нет – одни деревья.

И вроде день у нас погожий.

И вроде ветер тянет к лету…

Аукаемся мы с Сережей,

Но леса нет, и эха нету.

Именно это стихотворение (а не «Старик Державин») выросло из того же корня, что «Сороковые». В набросках «Сороковых» Самойлов отходил от военной ситуации к предыстории и намечал обобщение:

Но юноши готовы к бою.

Взгляни, да это мы с тобою.

‹…›

Но были мужество и нежность,

Я думаю, что это важно.

Перебираю наши даты

И обращаюсь к тем ребятам,

Что в сорок первом шли в солдаты

И в гуманисты в сорок пятом.

[587–588]

Последнее процитированное четверостишье, претерпев легкую грамматическую трансформацию, открывает стихотворение о тех, кого «повыбило железом» [112–113]. Избыточное, предсказывающее первую строку, название «Перебирая наши даты» сигнализирует: здесь не об одной войне речь.

Названный в стихотворении Сережа – Сергей Наровчатов. Но другой здравствующий друг довоенных лет – Борис Слуцкий – в стихотворении значимо не назван. Или – что еще страшнее – дважды назван в ряду погибших: «Я вспоминаю (в финале: «говорю про…». – А. Н.) Павла, Мишу, / Илью, Бориса, Николая». Если четыре имени расшифровываются однозначно (входившие в «содружество шестерых» Коган и Кульчицкий, лично особенно дорогой Самойлову Лапшин, Н. П. Майоров, почитавшийся наиболее талантливым молодым поэтом вне «шестерки»), то Борис – троится. Лебский? Рождественский? Смоленский? Никто из них, сколько мы знаем, с Давидом Кауфманом тесно не дружил. Или – Слуцкий? Как бы то ни было, «Перебирая наши даты» – стихи о трагедии распада поколения, который не одолевается «ауканьем». Во «Втором перевале» между «Сороковыми» и «Перебирая наши даты» стоит главное оправдание «нас» – «Слава богу, слава богу…». Дальше «Деревянный вагон» – не о «нас», а обо «мне», не с многоплановой, но все же счастливой улыбкой «Сороковых», а с нечастым у Самойлова истовым ужасом, который не исчезает в весенней концовке. Дальше – «Старик Державин», возвращение к «мы», хотя, казалось бы, именно здесь было бы уместно «я». Ведь не хором же поэты творят. Но Самойлов в «метапоэтической» пьесе решительно выбирает «мы», а ее ироничное двоение оказывается в большей мере «нашим» оправданием, чем приговором поколению.

Оправдательную стратегию и призван был усилить мистификаторский рассказ Самойлова о том, как он с похмелья сочинил «два не самых плохих и довольно известных стихотворения». Славная выдумка разводила «Сороковые» и «Перебирая наши даты», предлагая читать первый текст при свете более мажорного. Вместе с тем усмешливая устная новелла снижала патетичность, которую «Сороковые» со временем – помимо воли автора – обретали все больше, и тонко указывала на глубинное родство двух стихотворений, формально – посвященных разным темам, на их игровую природу и высокую самоиронию. В «Сороковых» эти черты едва уловимы, в «Старике Державине» вполне явственны, особенно если вспомнить, что сходным образом его серьезность оттенена в «Доме-музее». Стереоскопическому эффекту споспешествовала композиция «Второго перевала». Не только первого раздела (от воспоминаний о войне к апологии поэзии – от «Сороковых» к «Вдохновению» и «Словам»), но и книги в целом, где, как мы старались показать, разворачиваются разные открытые и прикровенные смыслы многоликого, как его герой, стихотворения «Старик Державин».

Глава 3. «Поэт и гражданин» (1970–1971)

12 апреля 1974 года Самойлов вносит в дневник грустную запись о движении к печати его четвертой книги: «Цензура придирается к “Поэту и гражданину” и “Ночному гостю”». 24 апреля там же констатирует: «“Ночной гость” зарезан цензурой» [II, 76, 78]. Судьба первого стихотворения сложилась благополучней: претерпев вмешательства блюстителей идеологических норм, оно заняло в издании сильную позицию – перед закрывающими книгу главами поэмы «Последние каникулы» [ВиК: 75–80].

Первой жертвой цензуры стало название. Здесь победа власти оказалась мнимой. Хотя в советских изданиях ([ВиК: 75–80]; [И: 209–213]; [ИП: I, 196–199]) текст печатался с камуфлирующим заголовком, эквиметричность (при неизменности ударного гласного) слов «гражданин» и «старожил» и возникающее в первой строке обращение «Скажите, гражданин…» раскрывали подлинное имя второго из собеседников, заодно сигнализируя о глупом цензурном вмешательстве. Жанровая принадлежность и соответственно общие смысловые контуры стихотворения распознаются буквально сразу. Соседство некрасовского заглавья и эпиграфа (в подписи к нему – «Рифмы из стихотворения Пушкина» – опущено легко угадываемое название «Поэт и толпа») [187] заставляет вспомнить если не весь ряд русских стиховых диалогов о правах и обязанностях поэта вкупе с сопутствующими авторскими комментариями и критическими откликами, то его важнейшие звенья.

Здесь нет нужды анализировать историю жанра, начало которому в отечественной словесности было положено пушкинским «Разговором книгопродавца с поэтом», но до́лжно указать на одну его особенность. В XIX веке слово «гражданин» возникает в тех текстах, где соответствующий персонаж предстает достойным и полноправным оппонентом поэта. Здесь принципиальное значение имеет формула «Я не поэт, а Гражданин» в посвящении поэмы «Войнаровский» А. А. Бестужеву [Рылеев: 186], появление которой во многом обусловлено эпистолярной полемикой Бестужева и Рылеева с Пушкиным. Хотя в его переписке с издателями «Полярной звезды» (1825) обсуждается множество разнообразных сюжетов (историзм и аллюзионность; современный герой; сатира и «легкая» – шутливая – поэзия; социальный статус поэта и его отношения с властью и обществом; особенности истории русской литературы и критики; их современное положение; отношение к традиции и учителям; конкретные актуальные литературные факты и проч.), неизменным остается противостояние свободной (автономной, «бесцельной») поэзии и поэзии, служащей общественному благу. (Об этом споре см.: [Эйдельман: 290–305]; важные акценты расставлены в новейших работах: [Мазур, Охотин], [Мазур].) Рылеевская оппозиция перешла в название стихотворения Некрасова, канонизированного сперва революционно-демократической традицией, а затем – с чудовищным небрежением смыслом текста – советской идеологической системой. Комментаторы стихотворения