«Мне выпало счастье быть русским поэтом…» - Андрей Семенович Немзер

(пятнадцатой – «хвостовой» – строкой которого становится запутывающий дело обмен репликами между самборским воеводой и Вишневецким: «Пойдем же, брат. // И дело, друг, пойдем» [Пушкин: V, 238–239]), где поэт одновременно подражает Шекспиру и его пародирует (объяснение Ромео и Джульетты в 5-й сцене 1-го акта трагедии); подробнее см.: [Шоу: 293–335].

То же пушкинское соединение мотивов осени, обретения зрелости (новой жизни) и творчества (для которого и которым жив поэт) «вспыхивает» в последнем стихотворении раздела I книги («Слова») и открывающем раздел II («Дождь пришел в городские кварталы…»):

Красиво падала листва,

Красиво плыли пароходы.

Стояли ясные погоды,

И праздничные торжества

Справлял сентябрь первоначальный,

Задумчивый, но не печальный.

[114]

И уже настоящее дело,

В эти годы во мне началось.

И когда, словно с бука лесного,

Страсть слетает – шальная листва,

Обнажается первооснова,

Голый ствол твоего существа.

‹…›

Эй, листва! Постарей, постарей!

И с меня облетай поскорей!

[120]

Генезис эпитета при слове «сентябрь» в первом стихотворении сомнений не вызывает, кода второго, скорее всего, пришла из «Листьев» того же поэта:

О буйные ветры,

Скорее, скорей!

Скорей нас сорвите

С докучных ветвей!

Сорвите, умчите,

Мы ждать не хотим,

Летите, летите!

Мы с вами летим.

[Тютчев: 110–111, 195]

«Листья» датируются тем же октябрем 1830-го, что и «Осенний вечер», в известной мере предсказывающий «Есть в осени первоначальной…» (1857). Эти тютчевизмы, однако, втянуты в пространство пушкинской мифологии, варьирующейся в «19 октября» (1825), «Евгении Онегине» и писанной во второй приезд в Болдино «Осени» (1833), эпиграфом которой взята строка стихотворения «Евгению. Жизнь Званская» [Пушкин: III, 246]; ср. [Державин, 2002: 389].

За исключением «Болдинской осени», Пушкин во «Втором перевале» присутствует либо потаенно (осенние строки), либо «случайно» («Из детства»). «Старик Державин» задает камертон этой скрытой мелодии: история не повторяется, державинская лира все еще пылится, претензии на роль нового Пушкина сомнительны. Переборчивый «старик» не удостоил «рукоположения» и тех, кого Самойлов именует «мы», и «малого способного», но из того вовсе не следует, что его лира больше не найдет законного хозяина. Завершая апологию своего поколения (заметим, того, что исполнило воинский, но не поэтический долг, а потому не удостоилось державинского признания), Самойлов пишет: «Хорошо, что случилось с нами, / А не с теми, кто помоложе» [111]. Здесь есть недоверие к человеческим (гражданским) свойствам младших. Но сплетено оно с состраданием к тем, кому выпадают сейчас и будут выпадать в грядущем иные битвы. Как знает поэт, в чем-то более трудные, чем бои в прямом смысле слова. Отсюда начальный вариант третьей строфы стихотворения «Таланты», представленный во «Втором перевале». Когда явившиеся без спроса «таланты» «уходят в ночь»,

В доме вдруг становится пустынно,

Как бывало на ночном вокзале,

Где в окопы проводили сына.

(Лучше бы меня в солдаты взяли.)

Строки, приведенные курсивом, Самойлов уже в «Равноденствии» заменил. Но, убрав сравнение нынешней «ночи» с войной, поэт не ослабил ноту сочувствия к избравшим литераторскую судьбу наивным юнцам в «дешевых пальтишках», что сшиты «маменьками ‹…› на вырост», а усилил счет к себе:

В доме вдруг становится пустынно,

И в уютном кресле неудобно.

И чего-то вдруг смертельно стыдно,

Угрызенью совести подобно.

Больше того, он исправил двусмысленный цензурный вариант третьей строки первой строфы («ломающиеся» голоса стали «негодующими») и дополнил текст еще двумя строфами:

Приходите, юные таланты!

Говорите нам светло и ясно!

Что вам – славы пестрые заплаты!

Что вам – низких истин постоянство!

Сберегите нас от серой прозы,

От всего, что сбило и затерло.

И пускай бесстрашно льются слезы

Умиленья, зависти, восторга!

[586; 106–107].

В этих восьми строках не только пять восклицательных знаков, но и четыре пушкинских реминисценции. Первая («светло и ясно») – «позитив» пушкинского «негатива», определения предсмертных стихов Ленского («темно и вяло»), который Самойлов использует еще не раз. Вторая и третья считываются без труда: «Что слава? – Яркая заплата / На ветхом рубище певца» («Разговор книгопродавца с поэтом»); «Тьмы низких истин мне дороже / Нас возвышающий обман» («Герой»). Четвертая глубоко спрятана в концовке. Поэт ждет слез не только «умиленья» и «восторга», но и «зависти» – это первые в жизни слезы Сальери, слезы, что льются под Requiem Моцарта [Пушкин: V, 111; II, 179; III, 189; V, 315, 307]. Самойлов не боится ни этих слез, ни им же подсказываемого сравнения со злосчастным героем Пушкина. Он будет счастлив, если придет к нему та несокрушаемая зависть, которая мучает Сальери. Он будет счастлив, если услышит новое слово, которое позволит ему, оставаясь честным перед самим собой, оказаться щедрее, чем «старик Державин». Об ожидании нового гения Самойлов скажет еще не раз. Ограничимся одним примером: «Пришел бы он! Пришел бы он! / Чтоб его имя воссияло, / А мы чтоб стерлись в пыль времен, / Как будто нас и не бывало» («Когда сумеем угадать…», 1982) [319].

Резонно предположить, что «юные таланты» – это действительно девчонки и мальчишки, а не те, кто годится на роль не стяжавшего державинской лиры «малого способного», то есть не успешливые дебютанты оттепели, а их младшие братья. (Тут уместно процитировать заведомо неподцензурное стихотворение (1962), которое Самойлов счел должным включить в «Снегопад»: «Непонятны нам сыновья и дочери. / До чего дожили! / Нам не верят дочери с сыновьями. / Зря мы разливаемся соловьями» [134].) Но это возрастное разграничение не абсолютно. Как явствует из записи от 13 декабря 1962 года, стихотворение «Матадор» обращено к Евгению Евтушенко. Зафиксировав мало обнадеживающий диалог с адресатом, Самойлов пишет: «И все же я его люблю» [I, 314]. (Ср. анализ этого литературно-бытового сюжета у первого биографа Самойлова, которого поэт ознакомил с некоторыми из своих дневниковых записей [Баевский, 1986: 109–110].) Что не удивляет. Будь иначе, не появились бы стихи, в которых неприятие аренной стратегии «матадора» слито с искренним к нему сочувствием. Не всякий стихотворец достоин братских чувств, но идея братства поэтов от того не развеивается. А братство это для Самойлова в начале 60-х уже не сводится к поколенческому «мы». Которое, в свою очередь, все больше проблематизируется.

В болезненном и внутренне противоречивом процессе осмысления Самойловым истории и сегодняшнего бытия некогда единого «мы» стихотворение о Державине занимает особое место. Старик «нас не заметил, не благословил». Это бесспорно.