«Мне выпало счастье быть русским поэтом…» - Андрей Семенович Немзер

в авторитетных изданиях А. М. Гаркави [Некрасов: II, 336] и И. И. Подольская [Некрасов, 1987: 404] согласно предполагают, что реминисценция Рылеева в строках «Поэтом можешь ты не быть, / Но гражданином быть обязан» навеяна соответствующей цитатой (без указания автора) в четвертой статье «Очерков гоголевского периода русской литературы» Н. Г. Чернышевского. Едва ли, однако, Некрасов, смолоду страстный читатель стихов, не помнил посвящения «Войнаровского», которое знал его сотрудник, младший семью годами и куда менее увлеченный поэзией. Рылеев присутствует в «Поэте и гражданине» не единичной реминисценцией. Скорее всего, не располагая точными сведениями об эпистолярном споре 1825 года, Некрасов угадывал противостояние Пушкина и Рылеева, а ключевые строки «Поэта и толпы», к которым апеллирует его поэт, воспринимал как значимую пушкинскую реплику в не окончившемся со смертью Рылеева диалоге. Пушкин в «Поэте и толпе» слова «гражданин» не употребляет, как и прежде в «Разговоре книгопродавца с поэтом»; обходит его и Лермонтов в «Журналисте, читателе и писателе». Таким образом, при безусловной взаимосоотнесенности, сюжеты «поэт и гражданин» и «поэт и толпа» прямо не отождествляются, а слово «гражданин» остается высоким поэтизмом.

В послереволюционной словесности, ориентированной на бытовую речь, семантика слова «гражданин» претерпевает существенные изменения. С одной стороны, новая общественная реальность, где упразднены чины, титулы и традиционные формы вежливого обращения («господ» больше нет), навязывает ему героическую (в духе Великой французской революции) окраску; с другой же, сделав – опять-таки по французской модели – слово это единственным обозначением всякого лица, кроме входящих в захватившую власть партию «товарищей» и тех, кого большевики удостаивают такого именования, быстро обесценивает его старое (и чаемое новое) высокое значение. Заняв господствующую позицию в пореволюционном быту, включая отношения с властью, «гражданин» превращается в официальный эквивалент пейоративно окрашенных «мещанина» (здесь не важно, что и изначально слова эти синонимы, обозначающие жителя города) и «обывателя». Как характерная примета времени и места слово постоянно возникает в литературных текстах, посвященных современности (характерно название рассказа М. М. Зощенко (1926) «Уважаемые граждане»). Его двусмысленность – принадлежность разом официальной и уличной речевым сферам, память о высоком прошлом и сцепленность с низменным настоящим – нередко становится предметом литераторской рефлексии.

В стихотворении В. А. Зоргенфрея «Над Невой» (1920) люди, ставшие под ветром революции «гражданами», в итоге оказываются мертвецами:

Сумрак тает. Рассветает.

Пар встает от желтых льдин,

Желтый свет в окне мелькает.

Гражданина окликает

Гражданин:

– Что сегодня, гражданин,

На обед?

Прикреплялись, гражданин,

Или нет?

– Я сегодня, гражданин,

Плохо спал!

Душу я на керосин

Обменял.

От залива налетает резвый шквал,

Торопливо наметает снежный вал –

Чтобы глуше еще было и темней,

Чтобы души не щемило у теней.

(Цит. по: [Строфы века: 104])

В разговоре захвативших Гаммельн (совершивших революцию), а затем обуржуазившихся крыс слышим:

– Обращение камерад

Устарело. В виду седин

Предлагаю вам господин…

Господин гражданин…

Для форм…

[Цветаева: III, 74]

Остап Бендер рекомендует Шуре Балаганову: «…если уж вы окончательно перешли на французский язык, то называйте меня не мосье, а ситуайен, что значит – гражданин» [Ильф, Петров: II, 32]. Шуре, от волнения возжелавшему выразиться «красиво», невдомек, что у превосходно знакомого ему стертого слова есть высокий французский аналог (внятная читателю, но не персонажу аллюзия на припев Марсельезы).

По мере укрепления советской государственной системы слово «гражданин» все больше утрачивает героическую – революционную, собственно гражданственную – семантику. Оно и образованные от него слова женского рода «гражданка», «гражданочка» употребляются в быту при обращении к незнакомым лицам. (Конкуренцию им составляют слова «мужчина» и «женщина» и особенно частотные, вне зависимости от возраста объекта, «девушка» и «молодой человек».) Особая роль отводится слову «гражданин» в языке власти и правоохранительных органов. Здесь это обращение зачастую выполняет роль предупреждения, сигнализируя, что поименованное таким образом лицо может, и скоро, утратить статус гражданина. Это словоупотребление обыграно в концовке неподцензурной песни:

Я выбираю Свободу,

И знайте, не я один!

И мне говорит «свобода»:

«Ну, что ж, – говорит, – одевайтесь

И пройдемте-ка, гражданин».

[Галич: 67]

Подследственный, подсудимый, осужденный, то есть не только лица, уже лишенные гражданских прав, но и те, кто могут, то есть, согласно советской юриспруденции, должны их лишиться, обязаны использовать слово «гражданин» при обращении к представителю судебной или административной власти.

Ср.: «– Подсудимый Кузькин, вам известно было решение общего колхозного собрания ‹…›

– Нет, товарищ судья.

– Отвечайте: гражданин судья.

– Пусть гражданин… Какая разница, – согласился Фомич. ‹…›

– Свидетель Назаркин Матвей Корнеевич!

– Я, гражданин судья ‹…›

– Надо говорить: товарищ судья.

– Слушаюсь!» [Можаев: 103].

В отличие от вольных мужиков зэки в обращениях не путаются: «– За что, гражданин начальник? – придавая своему голосу больше жалости, чем испытывал, спросил Шухов» [Солженицын: I, 17].

В советском новоязе на всех этапах его существования слово «гражданственность» означало «сервильность», которой партийно-государственные инстанции и требуют как от всех подданных СССР вообще, так и от советских писателей. В литературной сфере вывернутые императивы гражданственности последовательно подкреплялись ссылками на классиков – как дооктябрьской эры (с ходом времени список «великих» расширяется, к концу 70-х для него годится, в общем-то, любой «великий» – от автора «Слова о полку Игореве» до Чехова, но особо котируются всегда незаменимый и востребованный Пушкин, декабристы, революционные демократы, Некрасов), так и советской эпохи – тут первые роли отводились Горькому и Маяковскому. Сходно апеллируют к классике и писатели, с середины 50-х годов стремившиеся придать советской литературе гражданский характер, который мыслится ими как отличительная особенность всей русской литературы (процессы расширения официозного, «либерального», а затем и «почвенного» пантеонов идут параллельно).

Характерны не случайно вошедшие в цитатный фонд строки, открывающие «Молитву перед поэмой» («Братская ГЭС»):

Поэт в России – больше, чем поэт.

В ней суждено поэтами рождаться

лишь тем, в ком бродит

гордый дух гражданства,

кому уюта нет, покоя нет.

[Евтушенко, 1967: 69]

Евтушенко словно бы отменяет старые споры, утверждая: великая поэзия всегда гражданственна. Отсюда и нарочитая (невольно комичная) отсылка к Блоку (с привычной точки зрения, поэту не слишком «гражданственному»), и включение в череду «великих российских поэтов», у которых автор будущей поэмы смиренно просит помощи, того же Блока, Есенина (уже дозволенного, но еще не вполне канонизированного, традиционно почитаемого антагонистом «гражданина» Маяковского) и Пастернака (что в 1964 году требовало смелости). Не менее, впрочем, показательно, что в