Королев. Мой отец. Книга 2 - Наталия Сергеевна Королёва

мама покупала мне книжки и подписывала их печатными буквами, чтобы я не узнала ее почерк, — как бы от папы. Я всегда радовалась этим подаркам и с нетерпением ждала их.

Блокнот с изображением яхты «Маяна» с монограммой С. П. Королева, переданный им жене из спецтюрьмы НКВД 14 января 1941 г.

Блокнот с изображением взлетающего журавля с монограммой С. П. Королева, переданный им матери из спецтюрьмы НКВД в январе 1941 г. На листе блокнота рукой Марии Николаевны написано: «Прислан мне сыном из КБ ЦАГИ на память с его монограммой в правом углу. Спасибо П. Ф. (Пете Флерову. — Н. К.), доставившему мне»

Перед первым таким свиданием мама сказала, что папа прилетел и мы к нему поедем. Проход в тюрьму лежал через маленький дворик. Когда я увидела отца, то первым делом спросила, как он мог сесть здесь на своем самолете. Вместо отца ответил надзиратель: «Эх, девочка, сесть-то сюда легко, а вот улететь намного труднее».

Свидания продолжались около пятнадцати минут и всегда под наблюдением. Потом заключенные снова усаживались в автобус и, посылая прощальные воздушные поцелуи, уезжали «домой» — в спецтюрьму.

Узнав от мамы, что нам не вернули в квартире вторую комнату, отец подал начальству заявление «о неправильно отобранной жилплощади у его семьи».

«ОСОБОЕ ТЕХНИЧЕСКОЕ БЮРО

при НАРКОМЕ ВНУТРЕННИХ ДЕЛ СОЮЗА ССР.

3 февраля 1941 г. г. Москва

№ 44/454

СЛУЖЕБНАЯ ЗАПИСКА Сов. СЕКРЕТНО

ЗАМ. НАЧ. 1‐го СПЕЦОТДЕЛА НКВД СССР

КАПИТАНУ ГОС. БЕЗОПАСНОСТИ — тов. КУЗНЕЦОВУ

Направляю Вам заявление заключенного Королева Сергея Павловича от 26/1–41 г. о неправильно отобранной жилплощади у его семьи, на выяснение.

Результаты прошу сообщить.

ПРИМЕЧАНИЕ: Заявление на 1 листе.

ЗАМ. НАЧ. ОСОБОГО ТЕХ. БЮРО

при Наркоме Внутренних Дел СССР

КАПИТАН ГОС. БЕЗОПАСНОСТИ /БЕКЕТОВ/

отп. 2 экз.

1‐й экз. — адресату

2‐й — в дело».

14 февраля 1941 г. заявление отца вернулось в Особое техническое бюро с сообщением, что комната в 1938 г. передана в Мосжилотдел и заселена. Таким образом, решить положительно этот вопрос, к сожалению, не удалось.

29 января 1941 г. на Щелковском аэродроме состоялся первый полет пикирующего бомбардировщика. Он прошел успешно и показал определенные преимущества новой машины над зарубежными аналогами. Теперь туполевцы, и среди них отец, с нетерпением ждали скорого освобождения, однако этого не произошло. Как следствие наступила тяжелая депрессия. А. Н. Туполев вынужден был собрать своих соратников и обратиться к ним с призывом не падать духом и постоянно думать о том, что их труд нужен Родине.

5 мая 1941 г. Л. Л. Кербера освободили. Вскоре он приехал на Октябрьскую, чтобы передать от отца записку. Кербер рассказал о жизни в спецтюрьме, о том, как страдают заключенные от отсутствия рядом родных и близких людей, как грезят освобождением.

Между тем у порога стояла война. Ее приближение чувствовалось и в ЦКБ-29, где рабочий день зимой 1940–1941 гг. увеличили с десяти до двенадцати, а затем даже до четырнадцати часов. В одиннадцать вечера в столовой стали выставлять простоквашу и хлеб — желающие могли подняться наверх и подкрепиться.

Служебная записка с направлением заявления заключенного С. П. Королева. Москва, 3 февраля 1941 г.

Титульный лист книги с надписью К. М. Винцентини дочери от имени ее отца. Москва, 10 апреля 1941 г.

И вот настало 22 июня. Радио в тюрьме не работало, охрана ничего толком не знала, но сквозь зарешеченные окна узники видели, как на улице под громкоговорителем быстро росла толпа. А потом пронесся слух — война! Можно представить, что переживали в тот момент несчастные люди, творцы новейшей авиационной техники, запертые в клетке, оторванные от своих семей. Когда фронт стал приближаться к Москве, заключенным, в том числе А. Н. Туполеву, приказали копать во дворе траншеи — «щели» и переоборудовать под бомбоубежище захламленный подвал. Работали там по четыре часа ежедневно — с шести до восьми утра и с шести до восьми вечера. 20 июля оборудование бомбоубежища было закончено, и уже ночью 22 июля им пришлось воспользоваться во время первого воздушного налета на Москву.

30 июня 1941 г. маме удалось передать через П. В. Флерова записку отцу. В ней, несмотря на переживания, связанные с началом войны, ощущалась вера в счастливое будущее. Вот сохранившийся фрагмент ее текста: «Тебя я, конечно, всегда, всегда, постоянно помню, много думаю о нашей прежней жизни и обязательно о будущей. Совершенно не сомневаюсь, что должна быть слажена она крепче и лучше даже, чем в былые времена, если ее суметь построить. И я должна ее наладить для тебя, Наташки и, наконец, себя. Крепко тебя обнимаю и целую, мой дорогой, маленький, рыженький, старый друг. Желаю от всей души возможно больше удачи, силы и здоровья для еще длительной плодотворной работы».

В последних числах июля заключенным объявили, что ЦКБ ночью эвакуируется. Узников на автобусах довезли до товарной станции Казанского направления железной дороги, погрузили в теплушки с зарешеченными окнами, и эшелон двинулся на восток. Куда — на новый завод или в лагерь — никто не знал. У отца, да и у других, кому этот маршрут был знаком, поневоле возникали неприятные ассоциации. Настроение слегка улучшилось, когда на соседних путях увидели эшелон со знакомыми вольнонаемными и зачехленными фюзеляжами самолетов их ЦКБ. Значит, едем вместе. На остановках с грохотом открывалась дверь, двое заключенных под конвоем охранника с собакой вытаскивали парашу, солдаты подавали в вагон большие бидоны с супообразной баландой, чайник с кипятком, пайки черного хлеба, сахар. И снова стучали колеса.

А. Н. Туполева среди заключенных не было. 19 июля 1941 г. его освободили, до эвакуации ЦКБ на работе он не появлялся и приехал к новому месту работы в спальном вагоне вместе с семьей. Терявшиеся в догадках туполевцы, по воспоминаниям А. П. Алимова, погрузили в Москве в самый лучший, как им казалось, угол теплушки пожитки своего шефа: два матраца, бушлат и другие личные вещи. Поезд отправился без него. Конвой никакой информацией не располагал. И лишь потом удалось узнать, что Андрей Николаевич едет туда же, куда и они, но — свободным.

7 августа эшелон прибыл в Омск. Первую ночь заключенные провели в тюрьме на улице Тарской. На следующий день большую их часть, куда попал и мой отец, разместили в здании школы, а остальных, не связанных непосредственно с производством туполевского бомбардировщика, поместили в клубе при омских авиаремонтных мастерских ГВФ, а также в Куломзино, на левом берегу Иртыша. После размещения в школе, заключенных под конвоем повели в баню. Это мероприятие имело комичный оттенок. Один конвоир вел десять или двенадцать человек и, по существу, не он за ними следил, а они за ним, чтобы не потеряться. Ведь города