Путешественник - Е. Юань

Мобет, ничуть не обидевшись, лишь дважды хмыкнул и вернулся к прерванному рассказу:

— Я прекрасно понимаю, что вам до одури сложно поверить в божеств, бродящих по земле. Эдвина поначалу тоже отказывалась это принимать. Хех, приведу парочку наглядных примеров. Возьмем «Бездну Бурь» на острове Пасу и «Царство Глубокой Тьмы» в горах Анманда — божественные обители «Повелителя Бурь» и «Богини Вечной Ночи» соответственно. Самые настоящие земные чертоги, отделенные от материального мира лишь призрачными, эфемерными «вратами»!

«Остров Пасу? Разве не там нынче располагается Священная Гора и штаб-квартира Церкви Повелителя Бурь? Хребет Анманда… „Анманда“ на гермесе переводится как „безмятежность“, а значит, речь о Священном Соборе, соборе Безмятежности? Выходит, когда истинные божества покинули земную твердь, Их бывшие обители превратились в главные цитадели соответствующих Церквей?» — опираясь на интуицию, Клейн рассудил, что Мобет Сороастр ни на йоту не кривит душой, и выстроил железобетонные выводы.

Даниц же слушал эти откровения со смесью глухой растерянности и первобытного страха. Пират на чистых инстинктах порывался отодвинуться подальше, но, скользнув взглядом по застывшей во внимании капитанше, погруженному в раздумья Герману Воробью и Андерсону Худу, на чьей физиономии так и читался жгучий интерес, титаническим усилием воли подавил свой порыв. Корсар лишь беспокойно заерзал, пытаясь устроиться поудобнее.

В этот самый миг с дозора вернулась эльфийская певица Шьятас. Презрительно фыркнув, она бросила:

— Не смей поминать этого фальшивого идола! Власть над бурей безраздельно принадлежит лишь нашему Королю Эльфов!

И пускай голос девушки журчал чисто и нежно, интонации так и сочились клокочущей яростью и взрывоопасным раздражением. Казалось, она готова в любую секунду вскинуть лук и всадить в Мобета Сороастра стрелу.

— Понял-понял, отныне величаю его исключительно фальшивым божком, — примирительно отозвался Мобет, поправляя свой жесткий остроконечный черный колпак.

Шьятас отвела взгляд и, обернувшись к Лонзелу Эдварду — бывшему лоэнскому солдату и весьма прохладному верующему «Повелителя Бурь», скомандовала:

— Твой черед!

Лонзел медленно, словно нехотя, поднял голову. В его глазах всё еще плескались остатки глубокого транса.

По всей видимости, он пропустил мимо ушей всю недавнюю перепалку. Выдернув из земли тяжелый вороненый клинок, солдат тяжелым, размеренным шагом направился к зеву пещеры.

Клейн, молча понаблюдав за этой сценой, улучил идеальный момент и обратился к эльфийке:

— Доводилось ли тебе слышать о «Королеве Бедствий» Кохинем?

Сыщик отнюдь не был железобетонно уверен, что Кохинем и есть та самая «Королева Бедствий», прислуживающая Королю Эльфов Сонясолему. Этот дерзкий вопрос служил лишь изящной наживкой для проверки.

Изящное лицо Шьятас с точеными, мягкими чертами тут же исказилось, уподобившись недавно очнувшемуся Лонзелу. В её взгляде проступила точно такая же, затуманенная отрешенность:

— Я так давно не слышала Её святого имени… Она… Она — королева нашего эльфийского рода.

— Ни Мобет, ни Лонзел даже не подозревают о Её существовании…

— Где ты с Ней пересекался? Нет, откуда тебе вообще о Ней известно?

С каждым словом голос Шьятас наливался всё большей, жгучей тревогой и нетерпением.

В этот миг Даниц ошарашенно уставился на Германа Воробья. Пират был поражен до глубины души тем, насколько эрудирован этот сумасшедший ублюдок, раз способен так легко найти общий язык с эльфийкой из седой древности.

— Кто бы мог подумать, что в тебе скрыт талантливый ученый… С виду и не скажешь, вот уж воистину не скажешь… — покачивая головой, с восхищением протянул Андерсон.

Взгляд «вице-адмирала Айсберг» Эдвины тоже намертво прикипел к Клейну. В ее кристально чистых, подобных горному роднику светло-голубых глазах заплясали искры неутолимой жажды знаний.

Клейн ответил с абсолютной, ледяной безмятежностью:

— Мне довелось побывать в руинах, принадлежащих «Королеве Бедствий» Кохинем, и раздобыть там кое-какие вещицы.

— В руинах? — Шьятас едва слышно покатала это слово на языке. Ее тон сквозил тоской по чему-то, что было не так уж и важно, но с чем до боли жаль расставаться.

— Судя по тому, что я там узрел, Она, вполне вероятно, так и не встретила окончательную смерть, — Клейн, подметив, как в глазах Шьятас вспыхнул огонек надежды, не стал юлить и перешел прямо к делу. — У тебя найдется рецепт эликсира «Океанского Певца»? Какую плату ты за него потребуешь?

Юноша резонно рассудил: ведя торги с Потусторонними Пути «Бури», лучше рубить с плеча, выкладывая всё предельно прямолинейно.

Шьятас на секунду задумалась и ответила:

— Я отдам его в обмен на любую реликвию нашей Королевы.

— Из её наследия мне достался лишь золотой кубок. Сплющенный в лепешку, сплошь покрытый витиеватой вязью узоров и двумя выбитыми на эльфийском словами: «Бедствие, Кохинем», — Клейн не стал играть в прятки.

— Я помню этот сосуд! То был любимый кубок Ее Величества! — с бьющим через край, нескрываемым восторгом выпалила Шьятас. — По рукам!

— Кубок остался снаружи, — Клейн совершенно не собирался воспарять в чертоги над серой мглой прямо на глазах у всей этой честной компании.

Эльфийка понимающе кивнула:

— Я всё понимаю.

— Скрепим сделку сразу же, как вырвемся из плена этой книги.

Произнеся это, она молитвенно сцепила ладони и изрекла:

— Буря неминуемо вернется к эльфам!

И, не дав остальным и рта раскрыть, тут же с жгучим любопытством добавила:

— Что еще тебе удалось там отыскать?

— Вереницу фресок. Они живописуют эпичную схватку Короля Эльфов с Древним богом Солнца, — Клейн искоса мазнул взглядом по аскету Сноумену, который, судя по слухам, истово поклонялся «Владыке, сотворившему всё сущее, всеведающему и всемогущему Богу».

И этот мужчина средних лет, сидевший спиной к пламени костра и сверливший взглядом каменную стену, наконец-то подал свой хриплый, надтреснутый голос:

— Нет. Он не просто бог Солнца.

— Он — наш Господь, Отец всего сущего, исток первозданного величия.

— Он не бился с Королем Эльфов. Он лишь забирал обратно ту власть, что принадлежала Ему по праву.

Не успело эхо слов Сноумена растаять в воздухе, как Шьятас пружинисто вскочила на ноги, намертво взяв аскета на прицел натянутой стрелы.

В ту же секунду стянутые в тугой конский хвост иссиня-черные волосы эльфийской певицы рассыпались. Бросая вызов любым законам гравитации, пряди неистово взметнулись ввысь и в стороны. Каждый волосок, искрясь серебристо-белыми разрядами тока, отливал пугающей, первобытной синевой.

Шьятас уже была готова разжать пальцы, как вдруг прямо перед ней выросла исполинская, пепельно-синяя ладонь. Она наглухо перекрыла траекторию выстрела, словно совершенно не страшась быть пронзенной насквозь.

То была рука гиганта Гросселя. Исполины славились своими гипертрофированными, до гротеска