Моё немое кино - Евгений Альбертович Мамонтов

Мы шли по набережной вдоль зимних скульптур. Ледяной скелет огромной рыбы размером со спасательную шлюпку, с печальной головой горбуши и обручами ребер, в которых растекался закат. Ледяные богатыри, русалки, кони.

– Тебе какая больше всего нравится?

Я хотел сказать: «Лиза, мне больше всего нравишься ты!» Но я не смог.

– Вот эта, – я указал на велосипед, очень искусно сделанный, так что у него даже были отдельные друг от друга ледяные спицы.

– Да, красиво, – сказала Лиза, – а мне лошадь.

Все фигуры полиловели одновременно с небом, а потом зажглась розовая подсветка и все они стали похожи на леденцы.

– И все-таки… Что он тебе сказал тогда? Почему на ухо?

– Он сказал: «Классный у тебя парень, я бы с ним замутил!» – ответила Лиза, глядя без улыбки своим долгим, смеющимся взглядом.

Вот эту фразу я и вспомнил сейчас, когда Утяшев мне сказал: «Убивать таких надо».

Вообще я человек не злопамятный, но та выходка Хана насчет Лизы долго не шла у меня из головы… То есть, значит, злопамятный? Просто случая не было раньше проверить? Каждый раз вспоминал, когда его видел, но сдерживался.

* * *

– И часто вы встречались с Алмасом Алтыновым? У вас были какие-то общие дела? – спрашивает Анна Павловна. Она ничего не записывает, только закорючки какие-то ставит на листке.

– Какие же дела? Мы с ним почти никогда вообще не встречались. У него своя компания. Он же взрослый.

– Что за компания?

У Анны Павловны интересная профессия. Не потому, что там преступники и всякие случаи детективные. Ее профессия – это находить истину. То есть почти как у Артура Шопенгауэра. А если она ищет истину, то ей должно быть приятно встретиться с таким человеком, как я, который всегда говорит одну только правду. А может быть, это только осложняет поиск истины? Она-то не знает, говорю я правду или лгу. Значит, чтобы найти истину, ей сначала нужно отыскать ее в самой себе – верит она мне или нет?

– Не знаю, – говорю я, глядя ей прямо в глаза.

* * *

Я видел Деда всего несколько раз, и всегда он меня чем-нибудь удивлял. То своим зонтиком среди зимы, походкой и гаданием по ладони, то какой-нибудь репликой. Раз уж я теперь говорю правду, то должен признаться, что Алмас мне нравился. Ну, не в этом смысле, не в сексуальном, а просто. Интересно, что я ведь знал, что он «человек отрицательный», но он все равно мне нравился. Прав был мой папа, говоря о тяге к «подонкам общества». Вот почему бы мне не дружить, например, с Потаповым или Кудряшовым? Они очень положительные ребята, учатся нормально, ведут себя скромно. Если человек скромный, ничем не выделяется, положительный, это ведь не значит, что на нем надо ставить крест! Может быть, за этой неприметностью скрыты «недюжинные таланты» и «духовное богатство». Только это все не очень интересно. Это, наверное, потом, в зрелости, приходит охота к духовному богатству, а пока молодой, хочется чего-нибудь поживее. Чтобы весело.

Встречаю Деда во дворе, случайно. Он мне говорит:

– Привет! Ты был когда-нибудь в подпольном казино?

– Нет, – говорю.

– Ну, садись, поехали, покажу тебе.

Я говорю:

– У меня денег нет.

– Не надо денег. Помоги мне вот этот ящик в машину поставить.

Я помог. Едем.

Алмас усы отпустил такие узенькие, латиноамериканские, и волосы у него набриолинены. Ну вылитый подлец из фильма. Еще и ведет одной рукой, а другой курит черную сигариллу. Вот что в этом хорошего? Ничего! А почему тогда нравится? А вот просто! А что нравится просто так, без объяснений, то и радует. Сразу, само, и объяснения не нужны.

Приехали через подворотню в какой-то двор. Облупленные стены, пожарные лестницы, кошки. Подошли к железной двери, я – с коробкой. Алмас отпер ключом дверь. Внутри коридор, а за ним длинная узкая комната с задернутой оранжевой шторой, небольшая барная стойка, а у другой стены какой-то комод. Алмас взял у меня ящик, поставил его на стол и осторожно вынул из него миниатюрную рулетку с пестренькими циферками и блескучей вертушкой.

– Говори число!

– Тринадцать.

– Тринадцать! – повторил он, и шарик застучал, подскакивая. – Мосье, ваш выигрыш.

Он протянул мне пятьсот рублей.

– Бери, ты ж мне помог, плюс риск.

Я подошел к окну, отодвинул занавеску. Голубь сидел на карнизе.

– Я ж не ставил денег, – сказал я. – Если пятихатка – моя плата за риск, поставь ее еще раз. На тринадцать. Только уже честно.

– Красное?

– Пусть красное.

– Зеро, – сказал он. И по его лицу я увидел, что ему жаль, что я не выиграл. Голубь спорхнул с подоконника, плавно ринулся к другим голубям, толкавшимся вокруг полицейского. Тот крошил на асфальт хлеб. Стоял, привалившись к крылу патрульного уазика. В этом дворе был отдел полиции. Обеденное время.

– Не играешь? – Алмас подошел к черному комоду, поднял крышку, оказалось, это пианино. Модное, электрическое.

– Нет. Выгодный бизнес? Много народу ходит?

– Ну, как тебе сказать? С автоматами куда лучше идет. Народ отупел сильно. Нет романтики. В блек-джек или вот в эту карусель – на дому можно играть. Мы, в сущности, официально даже закон не нарушаем, – он кивнул в сторону окна с оранжевой шторой, за которым были двор и полиция.

– Какое это к черту казино, клуб по интересам.

Потом я узнал, что Алмас после школы окончил курсы крупье и работал по профессии, пока это дело не прикрыли. Куда ж теперь всем этим крупье деваться?

Мне стало досадно. Я надеялся, что это все преступно. Да еще и у полиции под боком.

– Ну а если вдруг вас случайно здесь накроют за игрой?

– Да как они накроют?

– Ну… случайно. Могут арестовать?

– Сейчас за все могут арестовать, – ответил Алмас.

Меня это немного ободрило. Не зря хоть съездил.

– А почему бы здесь не поставить игровые автоматы? – предложил я. – И еще можно продавать героин.

Дед цокнул языком и улыбнулся половиной лица.

– Видишь ли, Славка… – ответил он (Он вообще любит вот так заводить речь: «Видишь ли, Грек, – сказал он однажды задумчиво, – я не люблю церковь, она насаждает атеизм. И это оскорбляет мои чувства, как верующего».) – …есть ряд нюансов. Во-первых, стоит такой аппарат очень дорого, да и полиция тоже недешево за крышу возьмет.

Тут у него зазвонил телефон, Алмас ответил, и его лицо стало каменным, как в тот момент, когда он представился мне после рюмки текилы