Война глазами детей. Свидетельства очевидцев - Нина Константиновна Петрова

семья дяди. Из малышей я была старше всех. И вот, когда немцы уходили, а комнаты были открыты, я всячески старалась им вредить: то забегу и побью посуду, то поналиваю воды кругом – они ничего не говорили. А однажды я набила маленьких гвоздиков в стул, на котором всегда сидел толстый обрюзглый фашист с крестом на груди. Когда они вернулись, мне было интересно, как он сядет. Я стояла под дверью и смотрела в щелку. Фашист сел и мгновенно вскочил со стула, остальные немцы засмеялись, а он взял стул и ударил его об пол, а я убежала в свою комнату. Не прошло и десяти минут, как разъяренный фашист вскочил к нам в комнату и стал всех допрашивать, кто это сделал, мать со слезами на глазах отвечала, что никто, дети маленькие, а женщинам некогда и на улице их видели. Я, прижавшись в угол, дрожала, но в душе было тревожно и радостно, мне казалось, что я совершаю подвиги, я так думала, потому что не знала, что такое совершить настоящий подвиг.

И вот однажды пьяные немцы во дворе позвали меня и дали мне конфет (я взяла, но есть не стала, так как думала, что они меня отравят) и заставили спеть песенку. Я запела:

Синее море, красный пароход,

Сядем, поглядим на запад и восток.

Там пушки грохочут, пулеметы бьют,

Немцы отступают, а русские идут.

Услышав эту песню, этот толстяк взял меня за уши и долго трепал, сказал, что я маленький партизан. Я тогда не представляла, кто такие партизаны и что они делают. Немцы песни петь запретили, и с тех пор я никогда не пела эту песню.

Каждый день мы ждали от отца писем, но их не было, это еще больше вызывало ненависть к врагу. Наш город освободили, но бои еще гремели.

И вот настал долгожданный день – день победы. Когда сказали, что уже нет войны, я выбежала на улицу, радость заполняла мою детскую душу, и я во весь голос запела песню «Синее море моё». Теперь я знала, что никто не будет меня драть за уши. А через некоторое время мы получили от отца письмо, а в августе 1945 года отец вернулся домой – еще одна радость пришла ко мне.

Я никогда не забуду те дни войны.

29 апреля 1965 г.

Ф. М—98. Оп. 3. Д. 4. Л. 173–175

Барыкина Н., г. Червоноград, Львовская обл.

№ 80. Как я впервые увидел немцев

Я далеко не ветеран войны, мне всего 26 лет, а вот дни войны все как один памятный день. Но и у меня есть один памятный день – день, когда я в первый раз увидел их, врагов.

Это было в первые дни войны, нас несколько семей эвакуировали в глухую деревню Бородулино Калининской области, расположенной в глухом лесу. Но и туда пришли они вместе со смертью. Несколько недель эту деревню немцы обстреливали из минометов. Настал день, когда они решили во что бы то ни стало захватить эту деревню. Во время боя нас, несколько семей, укрыли в подвале дома, где мы жили. И тут началось то, о чем словами рассказать невозможно: загорелся дом, где мы сидели, все бросились к маленькому люку, никому не хотелось гореть живым. Люк был слишком мал и все только мешали друг другу, плакали дети, взрослые тоже были в отчаянии. Нашлись смельчаки и выломали пол. Все бросились куда могли. Мы с мамой пробрались в соседний дом и залезли под сенницу. Среди ночи бой затих, и вдруг над нашими головами застучали сапоги, послышалась чужая речь и чьи-то стоны. Через несколько минут из дома понеслись нечеловеческие крики. Я не помню, уснула ли я или просто забылась, но вдруг стало так тихо, что я услышала, как рядом попискивали мыши.

Утром мы выбрались из своего убежища, вошли в дом, там никого не было, только повсюду валялись куски человеческого тела. Мы бросились в сарай, где была спрятана наша корова и там, у теплого бока коровы, лежал тяжелораненый русский солдат. Спрятать его было негде, кругом были немцы. Тогда мама подоила корову, напоила его молоком, завернула в дерюгу и волоком потащила к лесу, а я следом гнала корову, будто на пастбище. Грозный окрик немца заставил нас вздрогнуть, мама выпустила из рук дерюгу, взяла у меня поводок и пошла навстречу немцу. Я осталась стоять там, где меня застал окрик. Раненый был недалеко от леса и стал делать мне знаки, но я от страха ничего не понимала. Тогда он высвободился сам и пополз в густую траву. Удалось ли ему спастись, я не знаю, нам же пришлось идти вслед за немцем.

После нам пришлось пережить много моментов, когда мы были на грани смерти, но этот день я запомнила, как никакой другой…

См. Самый памятный день войны.

Письма-исповеди. М., 2010. С. 18.

Бедункович Л., г. Москва

№ 81. Горе Варвары Васильевны

Прошел ровно год, когда деревня, в которой я проживал, была оккупирована.

Дни стали какие-то пасмурные, невеселые, хотя солнце так же светило, пригревало землю, но, однако, казалось, что чего-то не хватает в этих прекрасных днях. В это время мне исполнилось четырнадцать лет.

Мы не собирались с ребятами играть в «войну», не ходили собирать цветы на лугах, слушать веселые песни жаворонков, боялись, так как полицаи гоняли нас, не разрешали кричать на улицах, обзывая нас комсомольцами, а вечерами вообще прогоняли спать.

И вот настал день, который и сейчас стоит у меня перед глазами, он терзает мою душу ненавистью. Утром я поднялся рано, вышел, обошел грядки с огородными культурами, это было мое обычное занятие утром.

Потом только зашел в избу, как к окну подбежал Петька и позвал меня на улицу. Я его пригласил зайти в избу, поторопил маму с завтраком, и мы с Петькой убежали к соседским ребятишкам. Собрались во дворе дяди Степана и стали читать листовки, которые ночью сбросил наш самолет («нашими» мы называли советские самолеты).

Вдруг во двор забежала Таня и закричала: «Ребята! Немцы едут на машине!»

Мы попрятали листовки и со двора наблюдали за немцами. Автомашина, крытая брезентом, подъехала к самому дому бывшего учителя, который учил меня в 6–7 классах, остановилась, и из кузова стали выпрыгивать немцы. Я насчитал их семь человек,