Еретичка, ставшая святой: Две жизни Жанны д’Арк - Ольга Игоревна Тогоева

href="ch2-791.xhtml#id962">[791]. Жанна также утверждала, что часто сама приходила туда за компанию с другими, однако свои венки она плела для статуи Богоматери, стоявшей в церкви Домреми[792]. Когда же она узнала, что ей надлежит в скором времени отправиться «во Францию», она постаралась как можно меньше бывать у Дерева, а если и приходила, то лишь пела песни[793].

Насколько можно судить по материалам процесса 1431 г., рассказ о Дереве Фей произвел сильное впечатление на руанских судей: они неоднократно возвращались в ходе допросов к данному сюжету[794]. Однако описание обычных на первый взгляд деревенских увеселений было интерпретировано ими в совершенно ином ключе, что становится очевидным из уточняющих вопросов, которые они задавали обвиняемой: являлись ли феи добрыми или злыми существами, путешествовал ли кто-нибудь из односельчан девушки с ними по воздуху, оставляла ли она им гирлянды в подарок и т. д.[795] В описании досуга молодежи из Домреми судьи, таким образом, желали видеть прежде всего запретные магические практики, в чем и попытались обвинить Жанну. Об этом свидетельствует список предварительных обвинений, составленный Жаном д’Эстиве: история Дерева Фей занимала здесь две статьи из 70 и претерпела весьма существенные изменения. Под пером прокурора трибунала место развлечений деревенских жителей окончательно превратилось в обитель «злых духов» (maligni spiritus), с которыми односельчане Жанны проводили ночные сборища (de nocte), танцуя вокруг дерева и источника и занимаясь колдовством (sortilegiis consueverunt)[796]. Претерпело изменения и описание действий самой девушки: д’Эстиве полагал, что она якобы приходила сюда ночью или в те моменты, когда в церкви служили мессу (что свидетельствовало о презрении к христианским таинствам). Она танцевала под деревом в одиночестве, оставляла на нем в качестве приношения феям многочисленные гирлянды из цветов и трав, распевала песни, произносила заклинания, творила колдовство и «прочие злодеяния»[797]. Даже упоминание о принадлежности букового леса сеньорам де Бурлемон было отредактировано прокурором в нужном ему ключе: название «Дерево Фей» он заменил в своем списке на «колдовское дерево фей Бурлемонов» (l’arbre charmine faee de Bourlemont)[798].

Впрочем, еще бóльшие изменения в рассказ Жанны были внесены на стадии составления 12 статей окончательного обвинения. Здесь совершенно определенно утверждалось, что именно под деревом девушке являлись «голоса»: она принимала их за свв. Екатерину и Маргариту, но на самом деле то были злые духи, которым она поклонялась[799]. Особое внимание было уделено и чудесному источнику, названному «языческим местом» (loco prophano), что лишний раз подтверждало противный христианской вере характер верований жителей Домреми[800].

Как уже отмечалось, обвинение в колдовстве не стало основным на процессе 1431 г.: на последнем этапе следствия оно было заменено на обвинение в ереси[801]. Тем не менее репутация Жанны д’Арк как ведьмы, сложившаяся еще во время ее активного участия в военных кампаниях и получившая дополнительное развитие в период, последовавший за ее осуждением и казнью, была хорошо известна участникам процесса по реабилитации. К моменту его начала в руках судей находились и материалы дела 1431 г., что оказало существенное влияние на их подход к сбору предварительной информации и к опросу свидетелей. История Дерева Фей интересовала их точно так же, как и их коллег в 1431 г. Однако ее новая трактовка призвана была отвести от Жанны подозрения в приверженности колдовству, уничтожить ее репутацию ведьмы и тем самым создать основу для почитания ее как святой.

Именно этой задачей объясняется тот факт, что в списке статей для опроса свидетелей в Лотарингии Дереву Фей было уделено особое внимание. Современные исследователи придерживаются мнения, что формулировка данного вопроса являлась абсолютно нейтральной, что местным жителям предлагалось в свободной форме рассказать о традициях, принятых в их деревне[802]. Мне, однако, представляется, что эта статья содержала не просто предложение вспомнить о давних преданиях – она сама по себе подсказывала нужный ответ: «А также [дать показания] о дереве, называемом “деревом дам” (arbore que dicitur dominarum), и о том, существовал ли у молодых девушек обычай устраивать около него танцы. А также об источнике рядом с этим деревом и о том, приходила ли туда Жанна, как часто и по какому поводу»[803].

В данном отрывке прежде всего обращает на себя внимание изменение, произошедшее с названием дерева, которое так интересовало судей: вместо Дерева Фей здесь фигурировало уже Дерево Дам, что сразу же уводило свидетелей от однозначной трактовки традиций, связанных с этим местом. Дерево Дам не отсылало напрямую ни к каким волшебным существам, а потому изначально не могло быть связано со «злыми духами», которых видели в феях судьи на процессе 1431 г. Таким образом, уже самим вопросом жителям Домреми давали понять, что от них ждут отнюдь не «демонологического» описания их обычного досуга.

Расчет чиновников оказался верен: из 34 свидетелей, опрошенных в Лотарингии, ни один не назвал интересующий следствие бук Деревом Фей. Только восемь человек упомянули, что в прежние времена около него собирались подобные создания[804], однако все они использовали то название, что было предложено им в вопроснике, – Дерево Дам. Лишь один свидетель – Симон Мунье, друг детства Жанны д’Арк, – попытался намекнуть на возможную связь между феями и «злыми духами», присутствия которых в этом месте он, впрочем, никогда не наблюдал[805].

Важно, на мой взгляд, также отметить, что свидетели постарались донести до следователей информацию о том, насколько давно происходили описываемые события, насколько мало о них сохранилось воспоминаний – так, что они превратились уже в предания. Крестная Жанны Беатрис полагала, что посещавшие их деревню «в древности» (antiquitus) феи более не приходят «из-за своих грехов» (propter eorum peccata)[806]. Бертран Лаклопп, в прошлом сосед семейства д’Арк, сообщал, что сам он никогда не видел никаких фей и от других не слышал, чтобы они там «в настоящее время» (tempore suo) собирались[807]. Такой же точки зрения придерживались Овьетт, супруга Жерара Гийомета, Жан Ватрен и Альбер д’Урш[808]. Это последнее замечание представляется мне особенно значимым с точки зрения умышленной редактуры свидетельских показаний на процессе по реабилитации. Все жители Домреми, рассказывавшие о Дереве Фей, либо являлись ровесниками Жанны д’Арк, либо были старше ее по возрасту. Тем не менее, в отличие от самой девушки, которая воспринимала фей как нечто вполне естественное и реальное, как часть собственной жизни, ее односельчане категорически отрицали знакомство с ними. А некоторые из них, как, например, Мишель Ле Буэн, и вовсе сомневались в их существовании[809].

Что же касается обычая собираться около Дерева на танцы и пирушки, то его описание также