Нежили-небыли - Татьяна Олеговна Мастрюкова

едва слышимого скрипа. Не рассыхающиеся половицы, не мышиная возня, не шорох колыхаемых ветром занавесок, не сверчки – все это составляло теплую, обволакивающую, уютную ночную тишину и даже не воспринималось ухом как звук, – разбудил меня скрип, которого быть не должно.

Я без всякого страха открыла глаза и перевернулась на бок, оказавшись лицом к Илюшкиной раскладушке. Только вот братика на месте не было.

Обычно он терпел до утра и не вставал ночью на горшочек, заботливо привезенный из дому и стоящий под его раскладушкой. Мы с братом и днем редко ходили в стоящий на задах огорода деревянный домик, очень сильно впечатливший и пугавший страшным отверстием над зловонной бездной.

Но даже если Илюшке приспичило по нужде, то, понятное дело, не было никакой необходимости уходить из комнаты.

Я еще полежала, продолжая прислушиваться и почему-то строя догадки, куда Илюшка мог деться. Может, тоже что-то приснилось и он пошел к родителям? У меня-то, в отличие от братика, под подушкой лежали спасительные ножнички, я даже проверила их наличие.

Естественно, мне тут же тоже захотелось к родителям, я приподнялась на раскладушке, собираясь вставать, случайно сбила подушку, поправила и только тут посмотрела в сторону окна. Возможно, подсознательно я специально избегала смотреть туда раньше, хотя даже не предполагала, что возможно повторение кошмара…

Летние ночи светлые, возможно, и время уже было предрассветное. Самый крепкий сон, до пронзительного крика петухов, до привычного деревенского раннего начала трудового дня. Не гавкнула ни одна собака, а уж собаки-то первыми реагировали на внеурочное разгуливание по деревне, ругались на нарушителя спокойствия, одна другую подзадоривала, так что все были в курсе – что-то не то. А сейчас тишина, и деревня мирно спала, и в нашем доме все спали. Кроме меня и Илюшки.

Братик высунулся наружу, встав коленками на подоконник распахнутого настежь окна. Удивительно, что мне с моего места было видно и того, кто стоял там, на улице. Думаю, что Ильинишна приладила под ноги какую-то скамеечку или чурбачок, иначе не могла же она внезапно вырасти вровень с окном.

Стоило мне разглядеть старуху, даже дышать стало трудно. Я могла только наблюдать, не в силах шевельнуться.

Это было совсем не то, что с покойницей-лицо-блином, тогда совершенно точно был просто страшный сон, я уже твердо решила для себя, что тогда был сон, а сейчас-то все было наяву!

Теперь-то я понимаю, что в тот раз как будто была страшная репетиция, проверка связи – не вышло с одним ребенком, зато получилось с другим.

Скрывалась ли под видом покоенки Груни Киляевой та же Ильинишна – я не знаю наверняка, хотя она точно участвовала в похоронах и видела меня в стайке деревенских ребят. Из-за кошмара с «мясной куклой» моя психика, скорее всего, оказалась более подготовленной к мороку, сопротивлялась, а маленький мой, наивный братик стал более подходящей жертвой… Она даже блин скормила Илюшке!

Но если в первый раз я смогла все прекратить, всего лишь спрятавшись под одеялом – самый надежный, самый проверенный детский способ избежать опасности, – то теперь этого было недостаточно. Сама себя я бы спасла, но не нас двоих с Илюшкой.

– Давай, давай! – очень громким шепотом поторопила моего братика Ильинишна.

Что произошло дальше, я точно не могла бы придумать даже в больном бреду.

Мой маленький Илья потянулся пальцами к своему глазику и начал его ковырять, все сильнее и активнее. Он весь скривился, сжал зубы, я видела, как натянулись от напряжения жилы на его шее, и мне хотелось помешать ему, что-то сделать, хоть что-нибудь сделать!

Но это правда был будто сон, когда тебя вокруг коконом обволакивает невидимое толстое одеяло и ни шевельнуться, ни звука издать, только дышать и потеть от ужаса.

Братик вскрикнул от боли, и первой моей реакцией было броситься к нему на помощь, позвать родителей или хоть кого-нибудь, но язык будто прирос к небу, а мышцы свело в камень. Иронично, ведь единственное, что мне было подвластно, – это моргать, можно было зажмуриться, но как?!

Как же страшно!

Желчь подступила к самому горлу, но я не смогла даже кашлянуть.

А старуха снаружи торопливо успокоила:

– Ничего, ничего, мальчик должен терпеть.

И мне тоже приходилось терпеть, глядя на лежащее на Илюшкиной ладошке, доверчиво протянутой лодочкой, глазное яблоко, а из глазницы тянулся тоненький канатик зрительного нерва. Крови не было. Я впервые в своей жизни увидела, как крепится человеческий глаз, именно тогда. До этого думала, что это просто шарик, как в мультиках показывают, или подобие мармеладки из серии съедобных червячков, пальцев и прочих будто бы гадких на вид сладостей.

Старуха как-то молниеносно подхватила братиков глаз и прижала заскорузлой рукой к своему лицу, а похожим на спицу пальцем другой руки быстро намотала канатик нерва и, оборвав, дернула, как простую нитку.

Говорят, к трем годам у человека глаз уже вырастает, дальше только по мелочи. Детский глаз вполне может подойти даже старому человеку.

Я никогда и нигде такого раньше не видела, даже в случайно подсмотренных фильмах ужасов, которые родители смотрят, в полной уверенности, что уложили детей и те спокойненько спят. А ты тихонечко крадешься по коридору, будто бы в туалет, а на самом деле застреваешь у приоткрытой двери и пялишься, пялишься до тех пор, пока на самом деле от страха не выдерживает мочевой пузырь.

Братик едва слышно подхныкивал, а Ильинишна ткнула его пальцем в лоб, и палец такой неестественно длинный, когтистый, как у птицы.

– Ну, иди теперь!

И он послушно задом начал слезать с подоконника, нащупывая ножкой опору, ладонью закрывая глазик или то, что осталось на его месте.

А я все так же парализованно смотрела на него, не имея возможности даже знак подать.

Братик лег на свою раскладушку, накрылся с головой одеялом и, кажется, едва слышно плакал. Можно ли плакать без глазного яблока?..

Я тоже плакала, и это единственное, что я могла делать.

За окном, зашелестели удаляющиеся шаги. Проклятая старуха убиралась восвояси, унося Илюшкин глазик.

Она ушла, и я почувствовала, что мне стремительно не хватает воздуха.

Я все еще не могла двигаться, не могла кричать, не могла даже шептать.

А дальше провал…

Утром я проснулась, как от толчка. Теперь я могла двигаться и первым делом вскочила, чтобы бросится к братику. И что-то задела голой ногой на полу, глухо звякнувшее. Мамины ножнички… Возможно, они выпали ночью, когда я поднялась посмотреть, что за шум, и поправила подушку. Именно поэтому