Тело власти и власть тела. Журнальная фотография оттепели - Екатерина Викулина

Интерес эпохи к сочетанию традиционности и современности дает порою причудливые образы. Так, например, на снимке Виктора Руйковича женщина у иллюминатора самолета, пролетающего над Памиром, одета в таджикский костюм, при этом на ней кислородная маска[732].

Характерно, что в сталинский период в репортажах о северных народах акцент не делался на самобытности их традиций. Наоборот, авторы репортажей стремились показать их новую жизнь в достойных условиях, продемонстрировать доступность благ цивилизации[733]. При Сталине в фокусе была демонстрация этнического процветания в Советской стране, а в оттепель внимание смещается на экзотику, совпадающую с фактическим исчезновением народных обычаев и традиций. Можно сказать, что эти снимки фиксируют удивление современника перед уходящей натурой. В конце эпохи национальные костюмы становятся историей, скарбом из бабушкиного сундука. В отношении к ним появляется дистанция, не исключающая, впрочем, определенную моду, спасающую эти вещи от резервации в музее или пыльном чулане.

«Интернациональное тело»: дети разных народов в борьбе за мир

На советских фотографиях, как в словах известной песни, дети разных народов мечтают о мире. Оттепель продолжает воспевать национальный колорит 15 дружных республик, добавляя к их соцветию народы других стран. Цветное тело служило маркером угнетения и колониальной западной политики и в предыдущее время, но в хрущевский период такого рода отсылки превращаются в визуальное клише. В то же время инаковость Другого в советском контексте приобретала противоположный смысл, становясь залогом равенства, гуманизма и социальной справедливости в СССР.

Особенной популярностью пользовалось изображение в кадре представителей трех рас (негроидной, монголоидной и европеоидной) – образ объединившегося в борьбе за мир человечества. Этот излюбленный сюжет был широко распространен как в фотографии, так и в искусстве того времени[734]. Визуальное его происхождение уходит корнями в христианскую иконографию XII века, где в сценах Рождества три волхва представляли разные стороны света. В фотографии также использовано архетипичное число в перекроенном на свой лад сюжете. Судя по иностранным снимкам, попадавшим в советскую печать, на Западе воплощали идею солидарности и борьбы за мир схожим образом[735], и можно предположить, что этот визуальный троп перекочевал в СССР из-за «железного занавеса». Соцветие разных рас обнаруживает себя в кадре уже в позднее сталинское время. Агентами интернационализма сначала выступают дети, а потом взрослые. Так, например, «Советская женщина» в 1952 году публикует зарубежный снимок с тремя разноцветными малышами, который стал эмблемой Международного дня защиты детей:

Взгляните на эту фотографию, которая изображает желтого шалунишку между розовым, светлоголовым мальчиком и простосердечным черным ребенком. Эти трое ребятишек как бы говорят нам: «Посмотрите, как мы счастливы и как мы все трое хорошо понимаем друг друга»[736].

Ил. 45. Е. Кассин. Дружба всего дороже (Советское фото. 1964. № 11)

В оттепель «этническое» детское тело становится залогом борьбы за разоружение. С начала шестидесятых годов распространение получают изображения черных детей, призванные подспудно пробуждать желание советских граждан опекать африканские народы. Фигура ребенка для этого подходила больше всего[737].

Помимо этого, репрезентация триединства рас имела также гендерное измерение и часто встречалась в журнале «Советская женщина». На обложке 1963 года мы видим женщин трех континентов, подпись сообщает, что у них разный цвет кожи, но их «мысли и мечты об одном: чтобы не было на Земле несправедливости, восторжествовали мир и благополучие»[738]. Женская сплоченность в борьбе за мир в виде интернациональной троицы фигурировала и в других журналах, в том числе она обнаруживает себя и в «Советском фото»[739]. Впрочем, гендерная однородность не была обязательным условием в репрезентации этничности, о чем свидетельствуют другие снимки, также попадавшие на обложки изданий (ил. 45)[740]. Национальный колорит советских республик дополнялся цветом других народов, среди которых привилегированное место занимал черный[741].

В лице выходцев из Африки оттепель встречает дружественного Другого. Именно в это время получает распространение образ чернокожего борца и студента (раньше он появлялся в журналах лишь эпизодически). В хрущевский период фигура черного мужчины была окутана романтическим ореолом[742]. Черный цвет кожи наделяется политическим смыслом[743], менявшимся в зависимости от контекста снимков. В африканских странах черное тело предстает как первобытное, конвертируется как естественное и природное. В капиталистических странах оно показано притесняемым и угнетенным. Наконец, в СССР африканцы являются свидетельством дружбы народов и гуманности советского строя. Они вписываются в цивилизационные рамки, но при этом занимают в кадре преимущественно ученическую позицию, как, например, на снимке, где мужчина в белой рубашке учит управлять техникой африканца в пионерском галстуке (ил. 46)[744]. Но прежде всего советский черный показан как студент.

Ил. 46. Г. Зельма, М. Ганкин. Так держать! (Советское фото. 1962. № 5)

Это, с одной стороны, отражает реальную ситуацию в СССР, где учились тысячи молодых людей из Африки, а с другой – представляет их в культурной позиции ученичества. Советский народ выступает в покровительственной роли, роли педагога, берет шефство над ними.

«Прогрессизм» советской негрофилии и советского ориентализма востребовал любой другой образ расово и этнически другого, кто – в терминах расы и происхождения – исторически колонизирован и требует помощи в перерождении в истинную действительность социализма из политической/исторической незрелости и колонизованного состояния. Любой другой становится исключительно привлекательным объектом политических желаний из-за дважды отсталости, по причине исторической и по причине колонизации[745].

Репортажи из Университета дружбы народов имени Патриса Лумумбы (черного героя) представляют облагороженных «дикарей». В материале «С московским дипломом» о первом выпуске этого учебного заведения мы видим сосредоточенные лица, снятые крупным планом, ловим внимательный взгляд выпускников[746]. На второй странице обложки молодой нигериец в белых одеждах, цвет которых подтверждает ассимиляцию и снимает проклятие с черного тела, склонился над чертежами[747]. Черно-белая дихотомия имеет перверсивное значение: констатация «это – черный человек» подразумевает обратный концепт, что этот человек не является белым[748]. Тем самым происходит маркировка его как Другого.

Ил. 47. Д. Бальтерманц. У Ленина (Советское фото. 1962. № 4)

Контраст черного и белого очевиден и в работе Дмитрия Бальтерманца «У Ленина», где чернокожий юноша смотрит снизу вверх на белое изваяние вождя (ил. 47)[749]. Власть занимает привилегированное положение, возвышаясь над остальным, и выбирает белый цвет для собственной репрезентации. В «Советской женщине» африканки в большинстве случаев показываются в цветных нарядах, в то время как обнимающие их