Переводчица для Босса - Никки Зима

Бутылка почти пуста.

— Мирон Максимович, — тихо говорю я, — мне кажется, мы имеем дело с профессионалом. Судя по всему, она чемпион мира по поглощению самогона. Уверена, что если в неё влить бочку спирта, она даже глазом не моргнёт.

Он смотрит на эту картину и понимает, что его хитроумный план неприменим в центрально-чернозёмном районе Российской Федерации.

— Есть ещё женщины в русских селениях…

Но Сухоруков не сдаётся. Он с надеждой смотрит на вторую бутыль.

Ставит её на крыльцо, снова бросает камешек.

Голова администраторши на этот раз резко поворачивается на звук, она подскакивает к окну и с подозрением осматривает из гостиницы окрестности.

Не обнаружив ничего опасного, она снова выходит на крыльцо.

Ситуация повторяется один в один, только без закуски.

Она смотрит наверх, кивает и благодарит небеса за подаяние. Крестится.

Наклоняется, подбирает бутылку, осматривает её на просвет, встряхивает, откупоривает зубами пробку, залихватски выплёвывает её в сторону, делает большой глоток и возвращается обратно в отель.

— Кажется, что это всё бестолку, — грустным голосом сообщает Мирон еще минут через десять.

— Давайте всё-таки дождёмся конца, раз уж столько ждали.

Через некоторое время администраторша-титан заканчивает закусывать оставшимся салом, делает последний, победный глоток и с удовлетворением вытирает рот рукой.

Кажется, она сейчас встанет и пойдёт по улицам, играя на гармошке и горланя частушки.

* * *

— Ну трындец, — глухо произносит Мирон, — она добила вторую бутылку самогона. Надо признать, что она крепкий орешек. Скорее всего, ночевать придётся у бабушки Агафьи.

— Не самый худший вариант…

— Только если она не отправит нас ночевать в коровник.

— Ну, я уверена, что после вашей работы, Мирон Максимович, там чище, чем в «Гранд-Будапеште»!

Мирон скептически морщится, но видно, что моя похвала ему приятна.

Мы бредём обратно по тёмной улице, смирившись со своей судьбой.

Обратная дорога к дому бабушки Агафьи кажется короче, чем в первый раз.

Свет в её окне ещё горит, словно она знала, что мы вернёмся.

Мирон заносит руку, чтобы постучать в дверь, но старуха его опережает и появляется на пороге с тем же хитрым прищуром.

— Что, милок, опять работы ищешь? — подтрунивает она. — Али ночлег приспичил?

— Приспичил, бабушка Агафья, — голос Мирона похрипывает от того, что ему впервые за много лет приходится кого-то о чём-то просить, — мы бы хотели переночевать у вас. Мы тихие. Но… мне нечем заплатить.

Бабушка смотрит на его поникшую фигуру, на меня, на руки держащие кота, и на пасть Гоши, который смотрит на бабку жалостливыми глазами.

— Ладно, заходите, — вдруг смягчается она. — Места много. Только за зверьём своим присмотрите, а то корова Зорька у меня больно впечатлительная. А за оплату не обижай бабушку. Ты уже работой своей всё оплатил. Хотите в сенях на печке или в сарае на сене?

— В сарае, — выпаливаем мы, не сговариваясь.

Я знаю, что на печке будет жарко и тесно. Мирон, видимо, опасается того же.

Агафья пускает нас в сарай — просторный, пропахший сеном и сушёными травами.

Даёт одеяла и подушки по типу армейских.

— Самогон-то выпили?

— Выпили, но не мы.

— То-то и вижу, что трезвые. Мой самогон с одного стакана взрослого мужика с ног валит на раз.

— Ну, насчёт мужиков не знаю, а насчёт работницы вашей гостиницы скажу, что самогон в неё вошел как пара глотков воды.

Бабка молча с недоверием смотрит на Мирона, желает нам спокойной ночи и удаляется.

Пломбир и Гоша, показывая друг другу клыки, обнюхивают все уголки помещения. В конце концов каждый находит себе место и устраивается.

В углу сарая сложено мягкое сено, заменяющее кровать. Мы валимся на него без сил.

— Сейчас только… — шепчет Мирон, уже почти засыпая, — нам надо дежурить по очереди. Кот и собака… Они же сейчас устроят… апокалипсис…

— Хорошо, спите, пока я подежурю, а потом вас разбужу…

Но, если честно, сил приглядывать за питомцами у меня нет. Мы отключаемся почти мгновенно.

* * *

Утро приходит вместе с лучом солнца, пробивающимся сквозь щели в стенах, и довольным курлыканьем голубей на крыше.

Я открываю глаза. Первое, что я вижу, — это Мирон, спящий сидя, прислонившись к стене и закутавшись в своё одеяло.

Второе, что я вижу, заставляет меня замереть, боясь спугнуть мгновенье.

В ногах у нас, в самом центре солнечного луча, свернулись в один большой, мирный и пушистый клубок бывший агрессор Пломбир и бывший дурной увалень Гоша.

Кот вцепился лапами в собачий бок, словно в большую грелку, а Гоша, положив свою тяжёлую голову на кошачий хребет, сладко посапывает.

На их мордах — полнейшее, абсолютное перемирие и блаженство.

Я сладко потягиваюсь, собираясь спать дальше, но вдруг слышу крики:

— Пожар, пожар!

Я выглядываю в щель и вижу, что над отелем вздымаются клубы сизого дыма.

Мне кажется, что Сухоруков должен проснуться от шума, но он спит как убитый.

Тогда я энергично тычу Мирона в бок. Он просыпается, вскакивает с безумными глазами, вздохом, готовый к новому бою.

— Что случилось? Заказ на дрова? Опять навоз? Корейцы? Администраторша? — он хрипит.

— Нет! Пожар!

— Мы горим?! Дрыщенск?!

— Нет, «Будапешт»!

Глава 46

Я стою, вцепившись в косяк двери нашего сарая, и не верю своим глазам.

Только что Мирон спал, как убитый, а теперь он, словно вихрь, срывается с места.

— Администраторша!

Он хватает два наших толстенных шерстяных одеяла, моё голубое и своё серое, с размаху окунает их в бочку с дождевой водой у стены, превращая в тяжеленные, мокрые тряпки, и бежит.

Прямо к тому месту, где из окон первого этажа «Будапешта» уже вырываются первые жадные языки пламени.

Я бегу за ним, сердце колотится где-то в горле. От дыма слезятся глаза. На площади перед горящим зданием столпились зеваки — местные мужики, бабки, несколько школьников. Все смотрят, ахают.

— Почему стоите? — спрашивает Мирон у плюгавенького мужика.

— Пожарные-то только через час будут! Из района едут! — кричит кто-то в толпе, — Тушить бесполезно, всё равно сгорит!

Мирон, мокрый, с одеялами в руках, оборачивается на этот крик. Его лицо, помятое после сна, сейчас преобразилось.

Оно стало жёстким, собранным, с каменной решимостью в глазах. В нём не осталось и следа от того измотанного человека, который минуту назад бормотал про навоз.

— Бред! — его голос, хриплый после сна, режет панику, как нож. Он не кричит, но его слышат все. — Тушить надо! Возможно, там люди! Строим цепочку, живо!

Он не просит. Он приказывает. И в его