Далёкие, близкие - Андрей Седых

болезнь. ”Об Осоргине, писал Милюков, доходят такие же вести. Его редкие письма были такие жизнерадостные, что теперешний его упадок кажется очень серьезным и знаменательным”. Для М. А. Осоргина уже ничего нельзя было сделать. Он умер 27 ноября 1942 года в местечке Шабри, в нескольких шагах от демаркационной линии, отделявшей свободную Францию от оккупированной. О том, что умирает, знал, и перед смертью с друзьями простился:

— На случай — прощайте, любите меня ушедшим, как любили живым (с критикой, но всегда доброжелательной). Этой записочки не стыжусь: если даже и преждевременная, все же не напрасна, пригодится.

Потом из Парижа пришло известие о смерти Р. Словцова, который буквально в три дня сгорел от гангрены ноги. ’’Мне всегда казалось, писал П. Н., что он афишировал легкое отношение к трудностям жизни; не знаю, верно ли, но мне кажется, что он сделался жертвой этой черты характера. На печальные мысли наводит эта смерть. Вот Вы ’’верите” в восстановление ”П. Н.”. И говорите о его незаменимости. Но так, мало по малу, мы все уходим”... А затем пришло еще одно письмо: в нацистском лагере забили на смерть А. М. Кулишера-Юниуса, незаурядного ученого и блестящего публициста, которого П. Н. в какой-то степени считал своим духовным наследником. ’’Смерть Юниуса в лагере меня тяжко потрясла, писал Милюков А. А. Полякову. Человек этот заслужил лучшей участи, хотя еще в Монпелье мы видели, что он — приговоренный. Но чтобы он так решительно сам пошел навстречу развязке — невидимому вполне сознавая риск и все же продолжая мечтать об Америке и об издании книги, — в этом сказалась его трагедия. Представляю себе его душевное состояние перед кончиной! Его сознание незаслуженности обиды, нанесенной жизнью, сравнительно с более счастливыми, к которым он относился с презрением... И без возможности потопить ясность сознания в алкоголе! Толстой в своем побеге обрел потерянный мир. Юниус растерзал свои раны и умер мучеником, бросив последний вызов судьбе и людям. Не могу воздержаться от такого сравнения”.

В апреле 42 года Милюков перенес плеврит в серьезной форме, но постепенно поправился. В солнечные дни врачи разрешили ему выходить на прогулки, слабость начала исчезать. Е. Д. Кускова умоляла переехать в Швейцарию и, зная Милюкова, соблазняла его богатствами женевской Публичной Библиотеки. Павел Николаевич отказался, — переезд казался ему трудным и пугала высокая швейцарская валюта. Очень ограниченные средства у него еще оставались, но на жизнь в Швейцарии их могло не хватить. Мне всегда казалось, что Милюков отказывался уехать из Франции и по другой причине: он хотел быть ’’свидетелем истории”. Ему предлагали поездку в С. Штаты, где была бы обеспечена спокойная жизнь, — он был доктором ’’гонорис кауза”[27] нескольких американских университетов, мог получить кафедру и возможность спокойно продолжать свою научную работу. Павел Николаевич отказался, — верил, что события идут быстро, что близится освобождение и ехать незачем: бьет двенадцатый час.

О смерти думать не любил. В загробную жизнь не верил, был абсолютно чужд религии, базаровский ’’лопух” был для него логическим завершением физического конца. Но, помню, как однажды, еще в Париже, у открытой могилы Г. Б. Слиозберга, он потряс нас, сказав: ’’Вот здесь, рядом, уже уготовано для меня место. Теперь — моя очередь”.

Только в самое последнее время, за несколько месяцев до смерти, что-то начало портиться в этом удивительном человеческом аппарате. Ум его до самого конца оставался светлым и ясным, но в одном из последних писем поразила фраза, которая так не вязалась с нашим представлением о Милюкове: анализируя свое физическое и душевное состояние он писал: ’’Сажусь за стол с пером в руке. Хочу что-то написать. Проходит четверть часа, полчаса — я сижу все так же, и ничего не пишу...”.

П. Н. Милюков скончался 31 марта 1943 года. За гробом его шли всего несколько человек и никаких ’’оказательств” не было.

Несколько лет спустя я побывал в Экс лэ Бэн на могиле Милюкова. Кладбищенский сторож сказал, что русские давно выехали из Экса и на могиле теперь никто не бывает. Павла Николаевича похоронили на временном участке, срок могильной ’’концессии” кончался. Меня предупредили, что если в течение ближайших месяцев тело не будет перенесено на другой, постоянный участок, могилу уничтожат. Бывшие сотрудники газеты заволновались и приступили к сбору нужных средств. Но вскоре мы с удовлетворением узнали, что сын покойного, Николай П. Милюков, с которым я вступил по этому поводу в переписку, принял нужные меры. Тело П. Н. Милюкова было перенесено в Париж, на кладбище Батиньоль, в семейный склеп, где уже покоилась Анна Сергеевна. Над могилой его теперь стоит скромный памятник.

СТАРОСТЬ ГЛАЗУНОВА

Крошечная квартирка, где-то в глубине Булони, под Парижем, приютила старость Глазунова. В 30 году жил он в доме № 32 по Авеню Жан Батист Клеман. Чтобы попасть к нему, нужно было пройти со двора, подняться по наружной лестнице на деревянный балкон, на который выходили двери дешевых квартир, и дернуть железную скобку. Раздавался дребезжащий звонок, а потом слышались шаги. Дверь открывал Александр Константинович, — тяжелый, грузный, медлительный в движениях.

Под гостиную была отведена небольшая комната, обставленная случайной мебелью. Но не бедность обстановки бросалась прежде всего в глаза, а громадные лавровые венки с лентами, скрывавшие дешевенькие обои на стенах. Глазунов перехватил мой взгляд и сказал:

— Поднесли на концерте... Такое впечатление, что я уже умер, лежу в склепе и вот — венки возлагают...

В эти последние годы Александр Константинович начал сильно сдавать. Сидел он насупленный, глядя перед собой какими-то стеклянными, неподвижными глазами, опустив голову на грудь. Говорил тихим голосом, с трудом подбирая нужные слова, — потом я узнал, что он и в молодости говорил не громко и медленно. Распухшими, с трудом подчинявшимися ему пальцами, Глазунов играл массивной золотой цепочкой с брелоками, оставшейся еще с петербургских времен. Цепочка эта, висевшая через весь его жилет, всегда меня почему-то умиляла: было в ней нечто солидное, купеческое, да и сам Глазунов всей своей внешностью никак не походил на композитора, а скорей на купца первой гильдии. Говорил он неохотно, лаконично, но часто задавал вопросы и, казалось, слушал внимательно и обдумывал каждое слово собеседника.

Большую часть дня Александр Константинович просиживал в кресле, у окна. В теплые дни окно было раскрыто, виднелись верхушки акаций в чужом саду и Глазунов, медленно раскуривая сигару, говорил:

— Конечно, это не то, что в Озерках... Там у меня была огромная рабочая