Далёкие, близкие - Андрей Седых

комната, рояль, сад чудесный. Дом стоял на берегу небольшого озера... Ходил я по дорожкам, птиц слушал, думал, сочинял... А тут все больше слышишь радио из чужих квартир. Очень громко. Полезное изобретение, а жить мешает и постепенно превращается в страшное зло... В Озерках не так было, хорошо там летом работалось. Но и здесь продолжаю сочинять. Вот, над Седьмым квартетом работаю. Мысль меня не покидает. Я люблю поработать. Человек усидчивый. У меня всегда так было: чем труднее дается, тем лучше выйдет.

Пауза. Неожиданное предложение:

— Вот и сегодня утром работал, до радио... Хотите послушать?

— Конечно, Александр Константинович.

Глазунов с трудом выбирается из кресла и усаживается за пианино. Распухшими от подагры, негнущимися пальцами, берет несколько аккордов, прислушивается, и вдруг обрывает, захлопнув крышку:

— Нет, не могу играть. Не бегают пальцы. Надо сказать правду, я всегда был плохим пианистом... Играл, но плохо, хотя говорили, что выразительно. Пианиста из меня не вышло. Вот Балакирев был прекрасный пианист. Не то, что Римский-Корсаков или Александр Порфирьевич...

— Это кто, Александр Порфирьевич?

Глазунов посмотрел с удивлением и полузакрыл глаза, словно невежество мое его смутило.

— Один был Александр Порфирьевич! Бородин. Но вы — молодой, не могли его лично знать... И с Балакиревым судьба меня свела еще в детстве, неожиданным образом. В 1877 году одна моя родственница хотела брать уроки фортепиано. Балакирев нуждался, обратились к нему. Приходит он на урок, а мамаша показывает ему мое детское маранье. Сочинять, надо сказать, я начал очень рано... Был я тогда совсем ребенком, не имел самых элементарных представлений о симфонии. Балакирев, однако, заинтересовался, кое-что показал, объяснил. В результате была написана моя ’’Первая Симфония”.

Глазунов не любил вспоминать о былых успехах, но о первом публичном исполнении своей симфонии он рассказывал мне несколько раз, и всегда при этом на лице его появлялась снисходительная улыбка. Мне почему-то казалось, что Александр Константинович разучился улыбаться, или вообще не улыбался, и я всегда с удивлением наблюдал за выражением его лица во время этого рассказа:

— Впервые ее исполнили 17 марта 1882 года в Петербурге. Дирижировал Балакирев. В программе стояло: ’’Первая Симфония” Глазунова. В публике шептались: ’’Кто такой — Глазунов? Издатель, что ли?..” — Издательскую фирму отца знали в столице, знали хорошо, а композитор Глазунов родился только в этот день — 17 марта... Не помню уже, как ее исполняли, — очень я волновался. Потом слышу — аплодисменты, какие-то крики в зале, и Балакирев выталкивает меня на эстраду... А я был еще в реальном училище и в тот день, по торжественному случаю, надел мундир... Потом Римский-Корсаков, Николай Андреевич, бывший на концерте, рассказывал, как поразилась публика, увидев автора в мундирчике. В артистической набросились на меня разные незнакомые люди, говорили добрые слова. И так это на меня подействовало, так утомило, или просто от чрезмерного волнения, мне стало вдруг дурно и меня увезли домой...

— Слава пришла к вам в отроческом возрасте. Вы, значит, не были ’’вундеркиндом” в общепринятом смысле?

— Конечно, не был. И слава Богу! Ведь кто из вундеркиндов оправдывает надежды? Через мои руки в Петербургской консерватории прошло не мало вундеркиндов. Яша Хейфец или Цецилия Ганзен — исключения. В самом начале вундеркинд делает страшные успехи, а потом вдруг останавливается, и другие, нормально развивающиеся музыканты, обгоняют его.

— Я считаю, что это общее правило, не только для исполнителей, но и для композиторов. Моцарт был удивительным исключением. А с Мендельсоном вышло хуже... Самые блестящие свои вещи он написал в молодости. Потом выдохся. Глинка, наоборот, до тридцати лет считался просто хорошим музыкантом и сочинителем романсов. Но шедевры свои он написал уже в зрелом возрасте.

— Вернемся к Глазунову. Что было после ’’Первой Симфонии”?

— Ну, что? Давайте припоминать.

Клубы сигарного дыма. Глаза под насупленными бровями опять загораются.

— Была дружба с Римским-Корсаковым. Познакомились мы с ним в семьдесят девятом. Полтора года он был моим профессором. А потом вдруг отказался: ”Вы, Саша, уже многому научились. Хватит. А если что понадобится — всегда помогу." Так протянул мне он руку дружбы и потом уж лет тридцать мы были с ’’маэстро”, — мы так шутливо называли друг друга, — неразлучны...

— Я часто показывал ему мои сочинения. Наденет очки в тонкой металлической оправе и читает, — он в эти минуты становился похож на какого-то старообрядческого начетчика. Давал советы, но уже не как учитель, а как старший товарищ. А потом и у меня стал советы спрашивать. Дело в том, что у Римского-Корсакова были прорехи композиторской техники. В те времена ведь не у кого было учиться. И никогда он не гнушался чужим советом. Помню такой случай, — он в печати никогда не появлялся. В восьмидесятых годах Римский-Корсаков оркестровал какие-то произведения Мусоргского. Что-то в одном месте выходило не гладко. Обратился он к Чайковскому. Петр Ильич посмотрел и сказал:

— А я бы так сделал.

Римский-Корсаков сейчас же поблагодарил и тщательно записал.

— А вот Балакирев, — тот был совсем иной. С характером, властный, сильной воли человек. Тоже строгой композиционной школы не прошел, но всего чутьем добивался. Ну, Глинка ему помогал...

Глазунов замолчал и о чем-то задумался, попыхивая сигарой. Потом, с какой-то неожиданной застенчивостью добавил:

— А я Римского-Корсакова очень любил...

Почему-то распространено мнение, будто А. К. Глазунов отличался замкнутостью. Не знаю, со мной всегда он говорил очень откровенно и свободно излагал свои мысли.

Помню, однажды я спросил его, правда ли, что он вышел из концертного зала во время первого исполнения ’’Скифской Сюиты” Прокофьева, вышел демонстративно, через весь партер, по среднему проходу?

— Был такой случай, — подтвердил Александр Константинович. — Прокофьева я знал, когда он еще в консерватории учился и считал его на редкость одаренным музыкантом. Но и у одаренных людей могут быть ошибки, а сюита эта, простите, показалась мне какофонией... Или, как теперь принято деликатно выражаться, ’’музыкой будущего”.

С Прокофьева разговор перешел на общую тему о современной русской музыке; Стравинского он определенно не любил, начинавшего только Шостаковича хвалил, но осторожно.

— У меня с современными композиторами мало общего, — сказал он в заключение. — Не даром меня считают консерватором. Я ищу нового в области эволюции, а не революции. В искусстве, в том, что осталось нам в наследство, есть еще много неразработанного, и это будет всегда ново и свежо. Я стою за красоту в искусстве, за стройность. Не смешивайте это со