Военврач из сорок первого. Том 2. Перелом - Арсений Громов

* * *

Первого, кого пенициллин спас на глазах у Корнева, звали Петром — пожилой сапёр, подорвавшийся на мине, с рваными ранами, у которого через три дня после операции началось заражение.

Раньше Корнев знал бы наперёд: этот сгорит. Жар под сорок, рана гноится, заражение пошло в кровь — сепсис, верная смерть, дело дней. Он спас бы его на столе — и потерял бы от нагноения, и записал бы в коленкоровую тетрадь. Сапёр Пётр. От заражения. Как многих.

А теперь — Корнев развёл драгоценный порошок и ввёл сапёру в вену, по схеме, которую знал из той жизни, — часто, малыми дозами, потому что пенициллин выводится быстро и держать его в крови надо постоянно. И стал ждать, и Нина ждала, и оба не верили — она потому, что не видела ещё такого, он потому, что знал, что увидит, и всё равно не верил, что вот наконец своими руками.

Через сутки жар у сапёра спал. Через двое — рана очистилась, заражение отступило. Через трое — Пётр, которого по всем прежним меркам надо было хоронить, сидел на нарах, ел кашу и расспрашивал, скоро ли в строй.

Корнев стоял над ним и смотрел — как на чудо, хотя знал, что это химия, не чудо. Человек, которого он по всему опыту двух лет должен был потерять, — жил. Заражение, эта вернейшая из смертей, отступило перед мутноватым порошком в ампуле.

— Видишь, Нина? — сказал он тихо. — Видишь? Жив. А ведь — покойник был, по-старому. Сгорел бы. А теперь — кашу ест. — Он отвернулся, справляясь с собой. — Вот ради таких минут, Нина, и стоит всё. И медицина вся. Чтоб смерть, которая была верной, — отступала. Чтоб покойник кашу ел. — Он положил руку ей на плечо. — Учись с ним работать. Это — будущее. С этого лекарства начнётся новая медицина, которая спасёт миллионы, уже после войны, после нас. А мы с тобой — у самого начала стоим. Первые его в руках держим. Запомни это, Нина. Ты — у истока стоишь.

И Нина запомнила — Корнев видел по её лицу, как она впитывает, как загорается тем огоньком, что перейдёт дальше. Огонь от свечи к свече. Чтоб осталось. Только теперь это «осталось» было не просто корневским знанием из будущего — это было настоящее лекарство, которое и вправду останется, и будет спасать после войны, после Корнева, после всех, ещё восемьдесят лет и дольше.

* * *

Новый, сорок четвёртый год встречали в медсанбате, всей горсткой, как встречали уже дважды, — и Корнев поймал себя на том, что это стало традицией, их традицией, через всю войну.

Снова нашли ёлку — украинскую, лесную, нарядили чем придумали: бинтом, гильзами, вырезанной из жести звездой, которую Гриша приладил на макушку, как два года назад под Москвой. Снова раздобыли спирту, развели, разлили по кружкам на донышко. Собрались все, кто уцелел и кто прибился: Корнев, Гордеев — дышащий одним лёгким, но живой и злой, Нина, Гриша — уже старший сержант, с тремя медалями и орденом, возмужавший, лейтенант Захаров с обезображенным, но живым лицом, новые медсанбатовские, кого Корнев натаскал за этот год. Приехал Лагода — выкроил час.

Сидели в тёплой избе, под далёкий грохот, и было в этой встрече то, чего не было год назад и тем более два: спокойная, заработанная, оплаченная страшной ценой уверенность. Год назад, встречая сорок третий, ещё держались за корневское «переломим» на одной к нему вере. А теперь — перелом был позади, видимый, бесспорный: Курск, Орёл, Белгород, Харьков, Днепр, Киев. Салюты гремели за город за городом. Немца гнали. И встречали сорок четвёртый уже не с отчаянной мольбой «удержим ли», а с твёрдым «дойдём».

— Товарищи, — поднял кружку Лагода, и все притихли. — Год был… какой год был. От Курской дуги до Киева. Перелом. Настоящий, бесповоротный. — Он обвёл всех глазами. — Помянем тех, кого с нами нет. Кто этот перелом приблизил, а сам до него не дожил. — Он помолчал. — Тимошу нашего. Танкистов, что под Прохоровкой сгорели. Тех, кого Днепр взял. Всех. — Он посмотрел на Корнева. — Доктор их всех помнит, по именам. Может, доктор и назовёт? Чтоб они с нами Новый год встретили.

И Корнев назвал. По именам, как привык, как приучил всех, — тех, кого потеряли за этот переломный год: Тимошу, лопоухого санитара из-под Воронежа; Илью Грачёва, сгоревшего в танке; всех, кого нёс в коленкоровой тетради. И все притихали на каждом имени, и это была та тихая перекличка живых с мёртвыми, которую Корнев сделал законом своей горстки, своей особой памятью, своим способом не дать им раствориться в безликой цифре.

— С нами они, — сказал Корнев, закончив. — По именам помянутые — с нами. Встречают сорок четвёртый. — Он поднял кружку. — За них. И за живых. И за то, чтоб дойти. Всем, кто остался, — дойти. До границы. До Берлина. До конца.

— Дойти! — отозвалась изба, и в этом «дойти» уже не было прошлогодней отчаянной мольбы — была сила и была вера.

Выпили. Запели — про землянку, про далёкий огонь, как пели каждый Новый год, и Корнев слушал, как поют эти люди в избе на краю войны, и у него щемило в груди, и было это щемление — счастливое.

Нина подсела к нему, чокнулась щербатой кружкой.

— С Новым годом, Максим, — сказала тихо. Уже не «Максим Андреич» — просто «Максим», как стало между ними после Днепра. — Третий Новый год вместе. Помните первый, под Москвой? Я тогда дура была, девчонка. А вы мне сказали — погоним немца. Я поверила. И — погнали. — Она посмотрела на него взрослыми, серьёзными, любящими глазами. — Вы ни разу не обманули. За всю войну. И я теперь точно знаю — дойдём. И до конца дойдём, и до того, что после. До нашего с вами «после». — Она запнулась, вспыхнула, но договорила: — Будет оно у нас, Максим? После войны? Я загадывать боюсь, примета плохая, а — хочется. Очень хочется верить, что будет.

Корнев посмотрел на неё — на её лицо в свете коптилки,