Причина времени - Геннадий Петрович Аксенов

говоря, диссимметрия, как и все разновидности симметрии, идут впереди всех остальных качеств вещей, являясь их основанием: “Две среды, обладающие одинаковой диссимметрией, связаны между собой особым образом и отсюда можно вывести некоторые физические следствия”.( Кюри, 1966, с. 96).

Пьер Кюри выдвинул несколько теоретических абстрактных обобщений, которые определяли отношения диссимметрических объектов или фигур при их генетической связи. Одно из них гласит: “Когда некоторые причины производят некоторые действия, элементы симметрии причины должны обнаруживаться в этих произведенных действиях. Когда некоторые действия проявляют некоторую диссимметрию, то эта диссимметрия должна обнаруживаться и в причинах, их порождающих”. (Кюри, 1966, с. 102).

Нельзя сказать, что в науке забылось открытие Пастера и его теоретическая интерпретация Пьером Кюри. Оно исследовалось, но только как биохимическое явление, не выходя на уровень причин и следствий. К нему не относились как к явлению пространственному. И потому В. И. Вернадский имел право заявить в 1931 году так, как он заявил: путь, открытый Пастером и Кюри, зарастает травою забвения. За четверть века, прошедших после смерти Кюри в1906 году, вопросы теоретического уровня в решении проблемы диссимметрии возникли снова только в трудах В.И.Вернадского, который придавал им огромное, мировоззренческое значение. О его разработке данной проблемы мы будем говорить в следующем разделе. И уже после него, совсем в близкие времена она возникнет снова в физической химии. Все это впереди, а пока нам нужно продолжить историю выяснения причины времени и пространства, как она складывалась в описательном естествознании и в обобщающих философских трудах в девятнадцатом веке.

В наибольшей степени эти факты сумел обобщить, на мой взгляд, французский биолог и философ Анри Бергсон. Он создал новые понятия — реальное время или реальная длительность и реальное пространство. Он изобрел термин “дление” — то есть “изготовление длительности”.

Глава 10

ELAN VITAL

В длительности находятся последовательные части, существующие совместно в пространстве, но нет ни тех, ни других в личности человека, т.е. в его мыслящем начале, и тем менее в мыслящей сущности Бога.

Исаак Ньютон. Математические начала натуральной философии.

Бергсон начал как власть имеющий. Уже в первой своей работе — докторской диссертации “Опыт о непосредственных данных сознания”, защищенной в 1889 году, он создал свое центральное понятие: “реальное время”.

Бергсона можно считать прямым продолжателем линии Канта в понимании пространства и времени. По сути дела между Кантом и Бергсоном никого нет, да он и сам считал себя наследником представлений об “априорных формах чувственности” и присоединился к ним. “Точной формулировкой этой теории (реального времени — Г. А.) мы обязаны Канту. — пишет Бергсон, — Учение, развиваемое им в “Трансцендентальной эстетике”, наделяет пространство существованием независимо от того, что в пространстве содержится, объявляя теоретически отделяемым то, что каждый из нас реально (выделено мною — Г.А.) отделяет и отказывается считать протяженность абстракцией аналогичной другим абстракциям”. (Бергсон, 1992, с. 89).

Что же значит реальность времени?

Нам нужно вспомнить здесь известный спор Лейбница с Кларком. Немецкий философ, как сейчас стало ясно, назвал категорию абсолютного (пространства, времени) понятием субстанциальным. Он утверждал, будто Ньютон под ним подразумевал некую скрытую вещественную субстанцию, то есть некоторую всеобщую и абсолютную сущность, проникающую все вещи и обладающую свойствами, не имеющими никакого отношения к предметам и к их движениям, и на критике этой, действительно довольно сомнительной мысли, построил всю свою критику. Возможно, Лейбниц все же не вдумался в определенно заявленную Ньютоном дихотомию, в разделение времени и основных исходных понятий динамики на два, согласно которому абсолютное время не имело отношения к чему-то внешнему и следовательно, ни к чему материальному. Оно было произведением совсем другой реальности, не материальной, не внешней, не видимой и не ощущаемой. Ньютон всего лишь имел ввиду, что перебирая относительные движения (а также покой, пространство, значит и время), мы должны когда-нибудь остановиться, найти такое, которое уже не будет ни к чему другому относиться, а будет совокупностью своих собственных качеств, будет следствием своей собственной природы или причины (“по самой своей сущности”), будет определяться не сравнением двух соседних тел между собой, а изменяться по собственной программе, говоря современным языком. Но тем не менее, с легкой руки Лейбница, а более всего — Эйлера, два ньютоновских пространства и времени были слиты в единственные и материализованы, стали называться “субстанциональным временем” и “всеобщим вместилищем вещей”, бесконечным и неизмеримым.

Кант, мы помним, в своем определении времени и пространства решительно принял сторону Ньютона, однако в отличие от последнего по здравому рассуждению пришел к выводу, что есть еще кое-кто, кроме Бога, кто формирует время и пространство, в какой-то неясной степени, но все же формирует — это познающий человек. Поэтому пространство он счел некоей отливкой внутреннего мира человека, не определяемой материальными предметами внешнего мира, образцом его созерцания всех процессов до всякого научного опыта и, более того, являющейся условием этого опыта, поскольку придавало ему определенные параметры пространственные и временные.

Вот на этой первичности, независимости ни от чего внешнего, то есть от предметов вещного мира и на внутреннем относительно человека характере пространства и времени и сосредоточивается Бергсон. Он отнесся к категориям Канта не как к приемам языка и мышления, не как к словесным обозначениям и философским категориям, а как к объектам реальным, которые должны существовать как научный факт. Это реальность границы внешнего и внутреннего миров, а не так как считают большинство читателей Канта — как нечто необязательное и сугубо идеальное. Реальность кантовских построений стала заметна тогда, в конце девятнадцатого века, потому что неузнаваемо изменилась научная среда. Если во времена Канта учение о внутреннем мире человеческой личности, т.е. психологию относили к философии, она была ее разделом, трактующим об ощущениях, представлениях, мыслительной деятельности, то через сто лет после того произошло размежевание философии и психологии (Ярошевский, 1976, с. 225-248). За послекантовское время психология выделилась как наука, она начала исследование внутреннего мира человеческой личности, в том числе и ощущений, которые до того были только предметом словесных философских рассуждений, совсем иными, инструментальными методами. Психология была последним бастионом природы, который дольше всех не поддавался точным методам познания, поскольку действительно этот оплот оставался самой сложной областью явлений во всем круге нашего опыта, неизмеримо богатом по сравнению со сферой безжизненной материи, освоенной наукой. Что ближе к нашей личности, то и труднее понимаемо, чем внешние явления.

И тем не менее к середине века психология распростилась с фантастическими и чисто умозрительными теориями и перешла на точное исследование. Самое важное, что начали