Гиблое место - Ирина Владиславовна Боброва

дал, среднюю школу в Нарыме закончила. А в войну от фронта удачно отвертелась. Что там на фронте? Вши да мужичьё со своими домогательствами. Да смерть в двух шагах. А умирать-то ох как не хотелось. Ну и пристроилась в одной интендантской конторе. Обмундирование на фронт шили. На склады поставляли. Я там с одним интендантом схлестнулась. Пожилой был уже, не первой свежести, ну и я тоже не из института благородных девиц. Короче, начали мы коммерцией заниматься, не так чтобы очень, но на красивую жизнь хватало. По ресторанам ходили, тогда только коммерческие были. Да тот же Торгсин, знаешь? – Я не знал, что это. Вообще, о войне мне известно только то, что в учебниках истории написано, да фильмы – вот и все мои познания. Но говорить ничего не стал, понятно, что не все в войну по карточкам продукты получали. – Кому война, а кому мать родна – не зря же говорят… Зря люди не скажут… Жениться даже на мне хотел, но Бог отвёл. Как война кончилась, крепко за спекулянтов органы взялись, едва успела ноги унести. Тут-то мне Виталик и подвернулся. В поезде познакомились. Потом он меня в Лесной на работу взял. Ну я ему вначале насочиняла много, так он всё равно до правды докопался и держал меня этой правдой куда крепче, чем иная цепь держит. Времена были такие – достаточно одного слова – и всё, тюрьма на долгие годы. А я к тому времени насмотрелась на зеков. Очень уж не хотелось рядом с ними на нарах оказаться. А Виталю любила, сильно любила. Горячий был, неистовый в любовных утехах. А я всё никак забеременеть не могла. Детишек Бог не дал, а Витале шибко хотелось. Так-то бы расписались, и он ко мне, как кот к валерьянке, неравнодушен был. Но съездил в Москву, на учёбу отправляли, как раз перед повышением. Чтобы получить его, учиться надо было. Приезжает и говорит, что женился. Думала, небо рухнуло, всё, потеряла своего Виталеньку. Вещи, сказал, забрать, какие у него в доме были, чтобы, значит, жену молодую не расстраивать. Возненавидела я её, и хоть не видела н разу, а заранее, по-бабьи, возненавидела. Чего только не желала – и чтоб под машину в своей Москве попала, чтоб поезд перевернулся, чтоб не доехала. А она приехала, да такая красавица, что, когда по улице шла, все оборачивались вслед. Комсомолка, из тех, что глазами горящими на жизнь смотрят. А она видела эту жизнь? Она только в книжках про неё читала, а в книжках, сам знаешь, правды не напишут. В книжках всё больше про героев да про победы… – Балашиха замолчала, взяла потухшую папиросу, осмотрела её и со злостью швырнула назад, в пепельницу. – Что уж там у него с женой не заладилось, не знаю. Я, каюсь, к бабке деревенской бегала – сюда, в Поломошное. Сильная старуха была. Как раз передо мной привели к ней девчонку лет пяти – иголка под кожу зашла. Так она что-то пришёптывала, пришёптывала, пальцами провела по спине, потом по шее, потом по плечу, и из плеча иглу вытащила. Так к ней отовсюду ехали. Вот она-то и сделала мне на отсуху. Чтоб, значит, мой Виталя со своей благоверной как кошка с собакой жили. Но я тогда сильно не верила, сама постаралась. То тут слово своему майору скажу, то там вставлю. Мол, с японцем его Варвара роман крутит. А потом отправили их на объект, и я в сопровождении. Откуда Виталя выскочил, не знаю. Но повёл себя странно, Варвару мамой называть начал, потом меня за руку схватил. «Проводи», – говорит. Но как только Варвара с японцем за поворотом скрылись да солдатик следом, он мне и говорит, мол, иди к роще, посмотришь и всё мне скажешь. А сам к сопровождающему пошёл. «Вот, – думаю, – настал мой час за своё счастье побороться». К роще-то не пошла, побоялась – место шибко жуткое, люди там пропадали, и не раз. А Жатько потом наплела, что полюбовники – Варвара с японцем, что-де в роще она ему изменяла, а я якобы своими глазами видела. Японца-то он быстро убрал, но из-за него начались неприятности… Да и у всего посёлка – сейчас-то я это понимаю – неприятности начались. Я-то думала, дура, что бросит он её, но плохо своего Виталю знала, ой, плохо. Чем уж взяла его эта Варвара, чем держала, не знаю, да только дальше жили. И понесла она, ребёночек должен был народиться. Вот тут потом и корила себя и винила, да толку-то? Как вбил себе в голову, что дитя японское будет, и всё тут. Но сказал, пока сам не посмотрит, не убедится, с женой развода не будет. А я-то неглупая, знала, что порода перебьёт, а у Варвары она сильно выраженная была. Плохо ей было, всё в больнице лежала, ребёнка вынашивала, а я в её постели с её мужем забавлялась. Так вот вечером лежим, а тут дверь открывается и она заходит. Отпустили её на два часа – дома побыть, вещи какие к родам собрать, для ребёночка приготовить. А она как увидела нас с Виталей, так и осела мешком у двери. И тут же схватки начались. Сентябрь, день уже на убыль пошёл, темнеть начало, как родила-то. Я платок накинула да за врачами, а Жатько схватил меня за шиворот и говорит, мол, оставайся, присмотришь, да чтоб шагу от Варвары не отходила. А сам взял ребёнка, завернул в какую-то тряпицу – и был таков. И как же мне жутко стало! Смотрю на жену его – кровища вокруг, уже на пол льётся, а он ребёнка убивать пошёл. Утопит же, как котёнка, либо живьём зароет. А мне прикажет сказать – и скажу ведь. И такой ужас меня объял, что сама не помню, как собралась, из дома выскользнула – благо никто не видел. Жить мне хотелось, нормально жить, понимаешь? Я в клуб, чтобы люди видели, что я веселюсь. А потом в финский домик – мы там с девчонками втроём жили, все незамужние, так с клуба вместе и пошли. Ну а часы перевести – дело вообще простое. Так соседки мои ничего не заметили, думали, что я с ними была. Не знаю, куда уж он ребёнка дел, но Варвара умерла. Истекла кровью. Врачи забеспокоились, почему ее долго нету. И хорошо, что ушла я, иначе бы не отвертелась от тюрьмы. А спасти её всё равно не смогли. А Жатько в тот же вечер