Гиблое место - Ирина Владиславовна Боброва

удовлетворённая, сытая хитрость гиены или шакала. «Грош цена её раскаянию», – подумалось вдруг, но тут же отогнал эту мысль: какая разница, чем вызваны откровения. Главное, чтобы хоть что-то рассказала, хоть немного пролила свет на происходящее и со мной и вокруг меня. Где-то глубоко в душе зрела уверенность в реальности всей этой мистики с гулом, топотом и непонятным зверем, зрела, несмотря на всю логику разума, убеждавшего, что странности – это всего лишь срежиссированные, управляемые спектакли, призванные запугать, заставить сбежать, всего лишь происки конкурентов.

– Не понял, – ответил я ей.

– Подрастешь – поймёшь, – и бабка засмеялась неожиданно звонко, по-девичьи, но тут же осеклась, закашлялась и потянулась к пачке «Беломора». Долго морщила гармошкой картонный мундштук, потом, не глядя, нашарила на столе спички и, чиркнув, долго смотрела на пламя. Спичка догорела, но Балашиха будто не чувствовала боли – продолжала держать, хотя огонь обжёг кончики сухих пальцев.

– Валентина Сергеевна, – окликнул её я, выводя из состояния задумчивости, – вы хотели мне что-то рассказать. Что именно?

– А что спросишь, то и расскажу, – ответила она, прикуривая от поминальной свечи. – Вот грешу, грешу, а всё одно – потом каюсь, – выпуская клубы дыма, проговорила она. Потом, показывая дымящейся папиросой на портреты, добавила: – Вот для них свеча горит, а я вместо зажигалки… А, – она нехорошо усмехнулась, цинично, – одним грехом больше, другим меньше… Эх, Яша, была я крысой смолоду, так, видно, и помру крысой. Вот все эти учёные, коммунисты, комсомольцы… – старуха снова усмехнулась и будто выплюнула: – беспокойные сердца… – она сардонически улыбнулась. – Идеалисты чёртовы, мать их! Понастроили себе воздушных замков, всё о правде мечтали, о дружбе, о чистоте… Стоишь рядом с такими и понимаешь, что ты просто ВОХРа – или, на жаргоне тюремном, дубачка. А сложись по-другому, так и вовсе зека была бы, если б не Виталя. А жить-то нормально хочется, тихо, сытно и спокойно, и не всем нужны эти звёзды, эти стройки комсомольские в снегах да в песках. Да ладно, не обращай внимания, это я так, по-стариковски ворчу. Вот за что боролись, спрашивается? Если к тому же пришли всей страной – побольше урвать, посытнее пожрать, да чтоб вещички побогаче, чем у соседей. Чтоб смотрели и завидовали, а ты бы на эту зависть тоже смотрел и пыжился, пыжился, произрастая в своих глазах. Эх, жизнь бекова… – она умолкла, а я мысленно продолжил поговорку, подумав, что если до разговора с Пал Палычем не успею хотя бы примерно расставить всё по местам и поговорить с Аллочкой, то у руководства не будет причин сетовать согласно пословице. – Ну, спрашивай или иди отсюда. Мне, чай, лет сто есть, если не больше, так что не задерживай бабушку.

Я встал, плеснул немного водки, выпил. Повернулся к Балашихе, склонившись над столом, и, упираясь одной рукой в столешницу, другой взял портрет майора Жатько.

– Первый вопрос вот о нём. Расскажи всё, что знаешь.

– Долго рассказывать придётся, Яшенька, – старуха забрала у меня рамку с фотографией, плюнула на стекло, протёрла фартуком и водрузила портрет на место. – Очень долго, Яш. А знаешь, почему? Потому что я знаю о нём всё! Всё, Яшенька… Никто больше не знал, а мне как на духу всё рассказывал. Не любил он Советскую власть, ох, не любил. Да кого он любил? – Балашиха нахмурилась, умолкла, уставившись куда-то перед собой, но тут же, вздохнув, продолжила: – Себя не любил… И людей простых презирал, от того и лютовал так, что сам потом ужасался, а сделать ничего с собой не мог. Натура, она, знаешь ли, такая сволочная штука… Родился-то Виталинька в семье приказчика, а приказчик этот женился на хозяйской дочке, и капиталы все к нему отошли. И жить вроде хорошо начали, а тут война, потом революция, ну и отобрала голытьба всё, как водится. Родитель Виталин вовремя сбежал из России на восток, да тут на Алтае и осел. В двадцатом году Виталя и родился. А как нэп начался, так торговлю и разрешили, но папаша Виталин хитёр был, – старуха закхекала, закурила очередную папиросу, затянулась… Я пододвинул пепельницу поближе. – Благодарю, – кивнула она, положила папиросу поверх горы окурков, потянулась за чайной чашкой. – Налей чайку, Яшенька. Да и сам не стесняйся, угощайся. На что глаз ляжет, бери, – она положила в чашку кусок рафинада, долго помешивала ложечкой, ожидая, пока растворится сахар. Рафинад у Балашихи был кусковой. Я, привыкший к аккуратненьким коробочкам быстрорастворимого сахара, удивился – будто от большого куска кололи. Старуха, словно прочитав мои мысли, ухмыльнулась, потом отхлебнула чайку и продолжила рассказ:

– Хитёр, ох хитёр, не попался на эту удочку, а многие попались, многие… А этот не стал торговлю открывать, хотя капиталы кое-какие остались. Совслужащим сделался в горкомунхозе. Небедно жили, хотя и не так, как до революции, но не голодали и особняк был в городе и обстановка в особняке тоже имелась. Виталя так и рос в особняке, а матушка всё рассказами его пичкала, как они жили хорошо, в каких бы французских институтах ему учиться, если бы не проклятая революция… Не знаю, почему он в тридцать восьмом служить пошел в войска НКВД, видно, были причины. И сразу в сержантскую школу попал. Карьеру начал делать… – Я не перебивал её, хотя рассказ о биографии Жатько мог затянуться. Да ладно, сам спросил, и потом, кто знает, может, что путное расскажет? – Да только папашка его попался на растрате, – продолжила Балашиха, – а может, донес кто, не знаю. Знаю только, что дали ему десять лет лагерей, а особняк и имущество всё конфисковали. И у Витали неприятности через то были. Пришлось публично на собрании сержантской школы НКВД отрекаться от родителей. На хорошем счету у начальства был Виталий, поняли его, простили, но перевели в конвойные войска НКВД на западную границу. Там он войну и встретил. Что там было и как, не любил рассказывать он. Но в сорок втором году определили его в особый отдел при штабе дивизии. Офицерскую школу кончил. И начал расти он по службе тихонько. От поручений начальства не прятался, но и вперёд не лез. Войну уже капитаном закончил. После войны на строительство в Лесной попал. Не сразу, конечно, года два его мотало по Союзу. Но всё в нашей системе. И вот сюда его направили, майора дали. Здесь мы с ним и повстречались. Отец мой тоже не из простых был. Лавка у него была и мельница. В тридцатом раскулачили и на спецпоселение в Нарым. Папашка был не промах – устроился в конторе, мне образование