Ползут, чтоб вновь родиться в Вифлееме - Джоан Дидион

лишь грузное бремя того, как тяжело они достаются: шахты, рельсы, литейные цеха, турбины, фьючерсы на бекон. Деньги в Ньюпорте столь осязаемы, что невольно возвращаешься мыслями к их сырьевым источникам. Вид на особняк «Розклифф» меркнет на фоне образа Большого Джима Фэйра, добывающего серебро в горах Невады, чтобы его дочь могла поселиться в Ньюпорте. «Старик Бёрвинд в гробу бы перевернулся, если б увидел у дома нефтевоз, – сказал мне охранник „Вязов“, когда мы осматривали утопленный сад. – Он-то всё углем промышлял, каменным углем». Мы стояли в лучах солнца перед мраморным летним особняком, но в голове у нас крутились одни и те же слова: уголь, каменный уголь, битум и антрацит, – мало общего с летними грезами.

Любопытно, что в этом смысле Ньюпорт – типично западный город, скорее похожий на Вирджинию-Сити, чем на Нью-Йорк, на Денвер, чем на Бостон. В нем есть грубость, свойственная фронтирным территориям. И, как и на фронтире, женщинам здесь делать нечего. Мужчины выкупили Ньюпорт и даровали женщинам право здесь поселиться. Подобно тому, как для севрского фарфора можно приобрести золоченую витрину, можно купить и мраморную лестницу, чтобы продемонстрировать свою женщину в выгодном свете. А еще женщин можно было выставлять напоказ в ажурных беседках, во французских салонах, да и в ином обрамлении тоже. Их обхаживали, им льстили, их желаниям потакали, для них красиво обставляли комнаты и покупали дорогие платья, им позволяли воображать, что они хозяйки дома и собственной жизни, но когда приходило время переговоров, их свобода оказывалась обманкой, trompe l’oeil. Мир частного владения Бейли-Бич превратил Эдит Уортон в неврастеничку, а Консуэло Вандербильт, против ее воли, в герцогиню Мальборо. Эти дома принадлежат мужчинам, это фабрики, под которыми простираются сети тоннелей и служебных железных дорог, их пронизывают водопроводы и резервуары для сбора соленой и дождевой воды, сводчатые хранилища столового серебра, запасники для фарфора и хрусталя, склады для скатертей, «обычных» и «для особого случая». Где-то во чреве поместья «Вязы» есть угольный бункер в два раза больше спальни Джулии Бёрвинд. Работа шестеренок в таких домах важнее желаний и предпочтений; ни великие страсти, ни утренние капризы не могут нарушить производственный цикл, остановить конвейер обедов, балов-маскарадов, marrons glacés. В столовой имения «Брейкерс» невозможно не мечтать о побеге под предлогом мигрени.

В таком случае оказывается, что Ньюпорт – это назидательная, фантастически сложная декорация к американской моралите, в которой деньги и счастье несовместимы. Странно подумать, что эта изощренная драма родилась в воображении людей именно такого сорта, однако рано или поздно все мы судим себя; трудно поверить, что Корнелиус Вандербильт ни разу не почуял в какой-нибудь мрачной бильярдной своего бессознательного, что, построив «Брейкерс», он проклял себя. Наверное, всем им мир казался чудеснее в молодые годы, когда они только начинали прокладывать рельсы, искать драгоценную руду в Комстоке и смели думать, что заполучат всю медь на континенте. У этих мужчин была мечта, и, возможно, они больше других сделали для того, чтобы она воплотилась в реальность. А в итоге они построили место, где наглядно, как в детской книжке, разворачивается притча о том, как производственная этика шаг за шагом ведет к несчастью, к ограничениям, к поломке в отлаженном механизме жизни. Бельвью-авеню преподает урок более жестокий, чем крах коммуны Брукфарм. Разве можно понять превратно предостережение, выбитое в камнях Ньюпорта? Разве можно подумать, что строительство железной дороги гарантирует спасение, когда на лужайках тех, кто строил ее, остались лишь тени измученных мигренями женщин и повозки для пони, бессрочно ожидающие давно умерших детей?

1967

Гуаймас, штат Сонора

Дожди в Лос-Анджелесе затянулись, и утес начал осыпаться в воду, а мне совсем не хотелось одеваться по утрам; поэтому мы решили ехать в мексиканский Гуаймас, где стояла жара. Мы поехали не за тем, чтобы рыбачить на марлина. Не затем, чтобы нырять. Мы бежали от себя, а для этого следует отправиться на юг, через Ногалес, дождавшись дня, когда опрятные зеленые местечки наскучат и сердце потянется в суровый край, скажем, в пустыню. Пустыня – всякая пустыня – это долина смертной тени; вернувшись оттуда, чувствуешь себя Алкестидой, возвратившейся из Аида. За Ногалесом по обеим сторонам шоссе 15 нет ничего, кроме пустыни Сонора, мескитовых деревьев, гремучих змей и парящей на востоке Сьерра-Мадре, ни следа человека, лишь изредка по шоссе на север проносится нефтевоз, да вдалеке в клубах пыли время от времени мелькают на железной дороге пульмановские вагоны. Шоссе 15 проходит через Магдалену, затем Эрмосильо, где в баре отеля «Сан-Альберто» встречаются скупщики руды и скота из Америки. В Эрмосильо, расположенном в восьмидесяти пяти милях от Гуаймаса, есть аэропорт, но лететь – значит упустить всё самое главное. А главное – это забыть, где ты, отдаться на волю жары, обманчивых перспектив и едкого запаха мертвечины. Дорога мерцает. Глаза так и норовят закрыться.

А потом, едва пустыня становится единственной реальностью, дорога врезается в берег, а там и Гуаймас с его неземными вулканическими холмами и островами в теплом Калифорнийском заливе, что лениво трогает их берега и даже кактусы; вода – стекло, мираж, тревожно свистят и стонут в гавани корабли, призрачные шхуны заперты на суше, забыты. Таков Гуаймас. Этот город словно сошел со страниц романа Грэма Грина: тенистая площадь с ажурной аркой для оркестра, птичий гам, ветхий собор с голубой черепицей на куполе, на крест уселся гриф-индейка. На причалах тюки сонорского хлопка и кучи медного концентрата; на грузовых судах под панамскими и либерийскими флагами юные греки и немцы угрюмо всматриваются сквозь жаркие сумерки в причудливые, тесно сбитые холмы, разглядывают неподвижный затерянный город.

Намеревайся мы действительно потерять себя, мы бы остановились в городском отеле, где выцветшие бирюзовые ставни со скрипом распахиваются во внутренний двор, где в дверных проемах сидят старики и ничто не шелохнется, но мы остановились за городом, в большом старом отеле «Плайя де Кортес», построенном Южной тихоокеанской транспортной компанией еще до национализации железных дорог. Он тоже казался миражом: толстые беленые стены, темные ставни и яркая плитка сохраняли приятную прохладу, столы здесь были сколочены из эбеновых железнодорожных шпал, на окнах висели блеклые муслиновые занавески с аппликациями, массивные балки были обвязаны снопами кукурузы. Вокруг бассейна росли перечные деревья, во дворе – лимоны и бананы. Еда ничем не удивляла, но после ужина было приятно лежать в гамаке, слушать фонтаны и шепот океана. Всю неделю мы так и лежали, иногда без особого энтузиазма ловили рыбу, рано ложились спать, загорали и всё больше привыкали лениться. Муж поймал восемь акул, я прочла учебник океанографии, и мы почти не разговаривали. К концу