Ползут, чтоб вновь родиться в Вифлееме - Джоан Дидион

в одеяло и пытаясь справиться с простудой и высокой температурой. Я не догадалась вызвать врача, потому что не знала, кому звонить, зато догадалась, что могла бы позвонить дежурному и попросить выключить кондиционер, но так и не позвонила, потому что не знала, сколько принято давать чаевых, – разве можно быть такой юной? Можно, скажу я вам. В эти три дня я только и могла, что разговаривать по телефону с парнем, за которого, как я уже тогда знала, не выйду замуж весной. Я сказала ему, что пробуду в Нью-Йорке всего полгода и что из моего окна виден Бруклинский мост. Позже выяснилось, что это был мост Трайборо, а в Нью-Йорке я осталась на восемь лет.

Оглядываясь назад, я думаю, что времена, когда я еще путалась в названиях нью-йоркских мостов, были счастливее тех, что пришли им на смену, может, дальше вы и сами это поймете. Я хочу рассказать вам, каково это – быть молодой в Нью-Йорке; как шесть месяцев превращаются в восемь лет с обманчивой легкостью кинематографического наплыва, ведь именно так мне и представляются все эти годы – чередой сентиментальных кадров, которые растворяются друг в друге, словно в старомодных комбинированных съемках: фонтаны около небоскреба Сигрэм – наплыв, – снежинки, двадцатилетняя я прохожу через вращающуюся дверь, а выхожу гораздо старше и на другой улице. Но особенно важно мне объяснить вам – а в процессе, надеюсь, и себе самой, – почему я больше там не живу. Часто можно услышать, что Нью-Йорк – город очень богатых и очень бедных. Гораздо реже говорят о том, что это место, по крайней мере, если вы приехали издалека, только для юных.

Помню, однажды холодным ясным декабрьским вечером я зазывала друга, который жаловался, что слишком надолго застрял в Нью-Йорке, на вечеринку. Наверняка, находчиво убеждала я его с высоты своих двадцати трех лет, там будут «новые лица». Он рассмеялся так, что буквально поперхнулся, и мне пришлось опустить стекло в такси и похлопать его по спине. «Новые лица! – проговорил он наконец, – даже не начинай». Оказывается, на последней вечеринке, куда он пошел в надежде на «новые лица», из пятнадцати гостей он уже когда-то спал с пятью женщинами и задолжал почти всем мужчинам. Тогда я тоже рассмеялась; падал первый снег, вдоль Парк-авеню, насколько хватало глаз, сверкали желтыми и белыми огнями высокие рождественские елки, на мне было новое платье, а истинную мораль этой истории мне предстояло понять еще нескоро.

Нескоро, потому что я попросту влюбилась в Нью-Йорк. Влюбилась не в поверхностном смысле слова, а так, как любишь первого, кто тебя касается, и как больше не любишь никого и никогда. Помню, как-то в сумерках я шла по 62-й улице, это была моя первая или вторая весна в Нью-Йорке – какое-то время они все походили друг на друга. Я опаздывала на встречу, но, выйдя на Лексингтон-авеню, купила персик и остановилась на углу, чтобы съесть его, думая о том, что выбралась с Запада и достигла миража. Я смаковала персик, ощущала, как потоки воздуха из метро обдувают ноги, чувствовала запахи сирени, мусора и дорогих духов и понимала, что рано или поздно придется за это платить: это место не для меня, я не отсюда, – но в двадцать с небольшим тебе кажется, что в будущем средств на твоем эмоциональном счету хватит, чтобы заплатить любую цену. Тогда я еще верила в возможности, у меня было характерное для Нью-Йорка чувство, что в любую минуту, в любой день и месяц может случиться нечто экстраординарное. В то время я зарабатывала всего 65–70 долларов в неделю («Просто сходи к Хэтти Карнеги», – без малейшей иронии советовали мне в журнале, в котором я тогда работала), и временами мне приходилось брать в долг продукты в «Блумингдейлс», но в письмах, которые я отправляла в Калифорнию, об этом не было ни слова. Я не говорила отцу, что мне нужны деньги, потому что тогда он бы их прислал и я уже не узнала бы, смогу ли справиться сама. В то время мне казалось, что зарабатывать на жизнь – это игра с произвольными, но довольно негибкими правилами. Если не считать зимних вечеров, скажем, в районе Семидесятых улиц, когда в половине седьмого было уже темно, с реки дул злой ветер, а я быстро шла к автобусу, заглядывая в светлые окна особняков, где повара готовят на чистых кухнях, и представляла себе, как женщины этажом выше зажигают свечи, а еще выше купаются красивые дети, – если не считать таких вечеров, я никогда не чувствовала себя бедной; я считала, что если мне понадобятся деньги, я всегда смогу их достать. Всегда смогу написать сразу в несколько изданий колонку для подростков под псевдонимом Дебби Линн, контрабандой провезти в Индию золото или стать девушкой по вызову за сто долларов, и ничто из этого не будет иметь значения.

Всё было обратимо, всё было возможно, стоило только протянуть руку. За каждым углом пряталось нечто увлекательное и до того мне неведомое, неизвестное. На какой-нибудь вечеринке я могла встретить человека, который называл себя «мистер Апелляция-к-эмоциям» и заведовал одноименным институтом. Или Тину Онассис Блэндфорд, или белого голодранца из Флориды, завсегдатая круга Саутгемптон – «Эль-Марокко» («У меня там связи, дорогая», – говорил он мне за тарелкой листовой капусты на своей просторной арендованной террасе), или вдову сельдерейного короля на Гарлемском рынке, или продавца пианино из Бонн-Терре, Миссури, или человека, который заработал и промотал два состояния в Мидленде, штат Техас. Я могла давать обещания себе и другим, и у меня была вся жизнь на то, чтобы их сдержать. Могла не спать всю ночь, могла совершать ошибки, и ничто из этого не считалось.

Дело в том, что в Нью-Йорке я занимала странное положение: мне никогда не приходило в голову, что там я живу настоящей жизнью. Мне вечно казалось, что я пробуду там еще пару месяцев, до Рождества, до Пасхи, до первого теплого дня. Из-за этого уютнее всего мне было в компании южан. Они, как и я, приехали в Нью-Йорк будто в бессрочный отпуск, не желая думать о будущем; временные изгнанники, знавшие время вылета всех рейсов в Новый Орлеан, Мемфис, Ричмонд или, в моем случае, в Калифорнию. Если у вас в ящике стола лежит расписание полетов, вы живете по несколько отличному календарю. Так, ближе к Рождеству было сложно. Другие могли спокойно уехать в Стоу, за границу или к матери в Коннектикут на праздники; те же, кто считал, что их дом не здесь, всё время бронировали и отменяли билеты, ждали непогоды, как последнего рейса из Лиссабона в 1940-м, и те из них, кто всё же