Свобода слова: История опасной идеи - Фара Дабхойвала

Гизо, вступая в должность в 1814 г., – но если нравственность и разум извращены, если страсти бушуют без удержу… от вседозволенности приходится отказываться». После этого он вновь ввел предварительную цензуру во Франции. Только в 1881 г. ее окончательно отменили. По всей Европе, Америке и колониальным территориям в ту эпоху большинство правительств придерживались аналогичного подхода. Наряду с воспитанием правильно мыслящих граждан с помощью программ национального образования почти повсеместно восстанавливалась предварительная цензура, а параллельно принимались законы, закрепляющие свободу печати и слова.

ВЗГЛЯДЫ АНГЛОЯЗЫЧНЫХ СТРАН

В англоязычном мире все было несколько иначе. После стихийного отказа Англии от лицензирования в 1695 г. идея государственного контроля над печатью не исчезла. Так, закон 1698 г. ограничивал распространение богохульных и спорных с точки зрения доктрины публикаций. В 1710-х гг. консервативные авторы призывали вновь ввести разрешительный порядок издания, как и парламентарии, неоднократно вносившие соответствующие законопроекты на рассмотрение. На другой стороне Атлантики в январе 1723 г. палата представителей Массачусетса запретила Джеймсу Франклину, издателю газеты The New-England Courant, «печатать The New-England Courant, памфлеты или другие газеты подобного рода без предварительной проверки секретарем этой территории». По словам законодателей, такой надзор был обычным в прошлом. В 1737 г. для подавления политической критики британское правительство ввело строгую предварительную цензуру всех театральных пьес.

Для большинства как местных жителей, так и иностранцев тем не менее было очевидно, что англичане имели самую свободную прессу в мире. На Вольтера, жившего в Лондоне в конце 1720-х гг., эта атмосфера оказала сильное влияние. В том, что в Англии «каждый человек может опубликовать свое мнение насчет общественных дел», он видел интеллектуальное превосходство страны. Не все иностранные поборники свободы печати восхищались подобно ему. Юстус ван Эффен, блестящий голландский эссеист, который провел более 10 лет в Лондоне в то же время, что и Вольтер, и переводил Дефо, Свифта, Мандевиля, Аддисона и Стила, был потрясен жестокостью столичной политической прессы. Английская склонность воспринимать свободу печати как неограниченное, абсолютное право, утверждал он в 1733 г., не способствовала выявлению истины: напротив, она разрушала репутации, обостряла партийные разногласия и разжигала опасные страсти. Это скорее подрывало, а не укрепляло личную свободу. Два десятилетия спустя немецкий переводчик «Писем Катона» Иоганн Готфрид Геллиус объяснял читателям, что англичане склонны к диким общим утверждениям и необоснованным преувеличениям. По его словам, в странах, где люди не так одержимы свободой, преобладали более разумные и взвешенные взгляды. Позднее побывавшие в Америке часто отмечали то же самое. В 1780-х гг. ученый-либерал Валентин де Форонда был одним из первых защитников религиозной и политической свободы слова в Испании. То, что он увидел, приехав в Соединенные Штаты, потрясло его:

Свобода печати, которая существует здесь, – это не свобода, а скорее неограниченная вседозволенность, безумие. Никого не уважают: Францию, Англию, Испанию и их правительства бесконечно оскорбляют и высмеивают. Своего собственного президента, мистера Джефферсона, постоянно критикуют, третируют, поливают грязью.

Однако если не брать в расчет специфически англо-американской склонности считать, что свобода печати означает отсутствие предварительной цензуры, то дебаты и практика в англоязычных странах на протяжении XVIII и XIX вв. следовали такой же, как и в других местах, схеме: что считать свободой слова, а что нет, было просто ситуативным политическим вопросом. Никлас фон Эльрих в 1766 г. указывал своим шведским коллегам: отсутствие предварительной цензуры в Англии не обеспечивало ее писателям и печатникам большей правовой защищенности, а совсем наоборот. Многие ведущие английские наблюдатели соглашались с ним. По словам Дефо в 1704 г., закон не давал четкого определения, что можно безопасно публиковать, и открывал простор для исков против авторов. Столетие спустя великий правовой реформатор Иеремия Бентам придерживался того же мнения. «Свобода, которую вы хотите, у нас есть, – объяснил он французскому противнику предварительной цензуры, – но это призрачная свобода, зависящая от прихотей судей, присяжных и огромных судебных издержек, независимо от исхода». Именно поэтому угроза судебного разбирательства так пугала писателей и издателей: они могли легко разориться даже в случае выигрыша в суде. Британское и ирландское правительства также сохраняли другие формы контроля печати: они облагали газеты налогами, контролировали их распространение через почтовое ведомство, подкупали и запугивали журналистов, а также преследовали в судебном порядке авторов и издателей, выступавших с критикой в их адрес. На Британских островах и в Америке, как и везде, шла непрерывная борьба – полемическая, литературная, юридическая и политическая – за определение свободы печати и расширение или ограничение ее пределов.

Вплоть до 1760-х гг. идея о том, что свобода печати должна включать право критиковать и высмеивать чиновников и государственную политику, неуклонно набирала силу. Сенсационные судебные преследования популистского английского политика и писателя Джона Уилкса и блестящая полемика в защиту свободы печати, развернувшаяся в ответ, оказали большое влияние на все последующие англоязычные дебаты о свободе печати. С 1770-х гг. отчеты о парламентских заседаниях разрешили свободно печатать. В 1792 г. новый закон о клевете наконец-то предоставил английским присяжным, а не судьям право определять, является ли текст клеветническим, как это уже было принято в Америке после процесса Зенгера 1735 г.

Однако обвинения писателей и печатников в клевете продолжались на протяжении всей второй половины века с подачи судей, парламентариев и граждан. В тревожные военные десятилетия после американской и французской революций британские правительства, напуганные распространением реформистских и революционных идей, принимали новые драконовские законы против политического инакомыслия в стремлении подавить требования политических и экономических реформ. Закон о клевете 1792 г., введенный через несколько недель после нового королевского манифеста против «злонамеренных и подстрекательских сочинений», использовался для развертывания масштабного преследования радикальных писателей, печатников и активистов. По всей стране лоялистские политические общества занимались поиском «нелояльных» и «распущенных» писателей и газет (защищая, разумеется, «истинную, подлинную свободу печати»). Три года спустя закон о государственной измене и подстрекательстве, направленный против подстрекательских памфлетов и выступлений, объявил преступлением произнесение, написание и печать «слов или предложений, возбуждающих в народе ненависть» к монархии, законам или конституции. Даже карикатуры на короля, очень распространенные до той поры, стали незаконными. С 1799 г. закон о подстрекательских обществах обязал типографии, изготовителей печатных станков и шрифтовиков регистрироваться в органах власти, а печатников – указывать свое имя и адрес на всех изданиях. После так называемой бойни в Питерлоо, устроенной британской армией в 1819 г., дополнительные законы ужесточили ограничения на публичные собрания, «богохульную и подстрекательскую клевету» и газеты. Уничтожение свободы печати, о котором давно твердила оппозиция, к началу XIX в. стало центральной темой прогрессивной английской литературы и изобразительного искусства. Когда нет четких правил, жаловался Уильям Коббет, и «все зависит от усмотрения и вкуса других», таких как правительственные юристы, консервативные священники и самодеятельные политические группы, «можно ли говорить о свободе письменного