Свобода слова: История опасной идеи - Фара Дабхойвала

рабу, это является побуждением, а в некоторых случаях – оправданием восстания и кровопролития». Во-вторых, рабами в любом случае управляет не разум, а бурные страсти. Иными словами, они неспособны к рациональному обсуждению:

В сообществах свободных людей неограниченное обсуждение необходимо как защита от ошибок и злоупотреблений. Но разве не ясно, что в случае непросвещенной группы населения, поставленной силой обстоятельств в особые отношения с другими, обсуждение может привести к осознанию положения без понимания той необходимости, которая его породила и которая не допускает освобождения, совместимого с безопасностью общества в целом?

Попытка вывести голоса противников рабства за границы действия свободы слова была весьма успешной на Юге, но на Севере в итоге вызвала обратную реакцию. На протяжении многих лет аболиционисты Севера подвергались оскорблениям, нападкам и преследованиям, их сажали в тюрьмы, а бывало, и убивали. Однако с конца 1830-х гг. их аргументы о том, что антирабовладельческие взгляды являются законным выражением политического мнения и что их южные критики – настоящие враги свободы слова, начали получать признание на Севере, даже среди тех, кто не особенно симпатизировал целям аболиционистов. Это послужило толчком к появлению новой идеи – что свобода слова и печати, упомянутая в Первой поправке, на самом деле является правом всех граждан. В 1844 г. конгресс проголосовал за отмену правила затыкания рта. В 1856 г. кандидат в президенты от Республиканской партии Джон Фримонт баллотировался под лозунгом «Свобода слова, свобода печати, свободные люди, свободный труд, свободная территория и Фримонт».

«Рабство не терпит свободы слова», – утверждал выдающийся чернокожий аболиционист Фредерик Дуглас в 1860 г., в разгар расправ над аболиционистами в Бостоне. Гражданская война никогда бы не началась, заметил он в 1863 г., если бы федеральное правительство поддержало Первую поправку с той же готовностью, с какой оно поддерживало конституционные права рабовладельцев. После войны многие политики и граждане интерпретировали Четырнадцатую поправку 1868 г., краеугольный камень новой конституционной гарантии расового равенства в Америке, как закрепление этого широкого, общенационального толкования Первой поправки. Верховный суд начал высказываться по этому вопросу намного позже.

ПОЛ И СТАТУС

Определение публичного дискурса так, чтобы делегитимизировать определенные голоса или аудитории, а не только конкретные идеи, всегда было неотъемлемой частью политики выражения мнений – свобода слова ситуации не изменила. Но, как показывает пример аболиционистов, она сделала процесс более рискованным и способным привести к обратному результату. Заявление о том, что голоса определенных людей нежелательны в публичных дебатах, теперь легко могло спровоцировать сопротивление и требование права высказаться.

Именно это послужило толчком для зарождения кампании в защиту прав женщин в XIX в., которая в определенной мере переплелась с движением аболиционистов. Мужчины испокон веку обращались с женщинами как с рабынями. Но на рубеже XVIII–XIX вв. широкое принятие языка всеобщих прав вместе с подъемом аболиционистских настроений позволило некоторым радикальным мыслителям объединить дело борьбы против рабства с защитой прав женщин. Разве не очевидно, спрашивала в 1843 г. одна из первых американских феминисток Маргарет Фуллер, что белые мужчины, отказывая в равных правах обеим группам, питают в отношении женщин точно такие же иррациональные предрассудки, как и в отношении рабов?

Первым теоретиком свободы слова, публично поддержавшей обе темы, хотя и не связывая их напрямую, была, надо полагать, бесстрашная парижская писательница-драматург XVIII в., памфлетистка и мать-одиночка Олимпия де Гуж. В 1780-е гг. она выступала против порабощения чернокожих, а вскоре после этого стала вести борьбу за политические права женщин. Людовик XVI ратифицировал 14 сентября 1791 г. новую революционную конституцию Франции и Декларацию прав человека, составленную двумя годами ранее Национальным собранием. Как мы видели в предыдущей главе, там было два центральных положения, определявших религиозную, интеллектуальную и политическую свободу слова:

X. Никто не должен подвергаться притеснению из-за своих взглядов, в том числе религиозных, если их проявление не нарушает установленный законом общественный порядок.

XI. Свободное выражение идей и мнений есть одно из драгоценнейших прав человека. Поэтому каждый гражданин может свободно высказывать, письменно излагать и публиковать свои взгляды, но при этом он несет ответственность за злоупотребление свободой в случаях, предусмотренных законом.

В тот же самый день, в знак протеста против присущего документу шовинизма, де Гуж опубликовала свой собственный вариант текста, «Декларацию прав женщины и гражданки», в котором были переработаны 17 положений оригинальной декларации. Прежде всего в нем утверждалось, что женщины имеют равное право на публичные, политические высказывания:

X. Никто не должен подвергаться притеснению из-за своих взглядов, каких бы фундаментальных вопросов они ни касались; женщинам предоставлено право взойти на эшафот; они должны равным образом иметь право взойти на трибуну, если их высказывания не нарушают установленный законом общественный порядок.

Как и большинство других феминисток того времени, де Гуж рассматривала соблазнение и оставление женщин мужчинами, а также социальные предрассудки, связанные с появлением незаконнорожденных детей и матерями-одиночками, как фундаментальные несправедливости патриархальной системы. Поэтому в ее варианте статьи XI подавление свободы высказывания женщин явно связано с сексуальным угнетением, а право на свободу слова – с ликвидацией двойных стандартов в подходах к разным полам:

XI. Свободное выражение идей и мнений есть одно из драгоценнейших прав женщины, поскольку эта свобода позволяет ей открыто называть отца своих детей. Поэтому каждая гражданка может свободно заявить: «Я мать ребенка, который принадлежит вам», не скрывая правду из-за варварских предрассудков, но при этом она несет ответственность за злоупотребление свободой в случаях, предусмотренных законом.

Эта одна из первых феминистских трактовок новой концепции свободы слова как права гражданина осталась практически незамеченной в свое время. Однако несколько десятилетий спустя в Северной Америке те же вопросы прозвучали более настойчиво: нужно ли женщинам право на публичные высказывания? Почему они исключаются из религиозных и политических дебатов? В 1830-х и 1840-х гг., когда шла общенациональная борьба за свободу слова и отмену рабства, в американском движении аболиционистов наметился глубокий раскол по этим вопросам. Как часто бывало в истории патриархата, попытка ограничить право женщин на высказывания была чем-то вроде оборонительных действий. Ведь с самого начала организованных кампаний против рабства в конце XVIII в. женщины по обе стороны Атлантики играли главную роль в руководстве ими. Они говорили, писали, подавали петиции и агитировали наряду с мужчинами. Однако в начале XIX в. их возрастающая публичная заметность спровоцировала шовинистическую реакцию.

Противники антирабовладельческого движения регулярно клеймили участие в нем женщин как нелегитимное, поскольку политика была мужским делом. В 1838 г. в конгресс посыпались призывы не принимать в Союз Техас, который недавно отделился от Мексики после отмены там рабства. Среди обращавшихся были десятки тысяч женщин. «Многие из этих петиций подписаны женщинами», – отмахивался от них влиятельный конгрессмен