Свобода слова: История опасной идеи - Фара Дабхойвала

из Мэриленда. Он всегда фыркал, когда в палату представителей попадали такие петиции, касающиеся политических вопросов, и считал, что женщинам следует заниматься домашними делами, а не лезть в политическую жизнь. Ранее, в 1830–1831 гг., первые женские петиции в конгресс, с протестами против геноцидной политики правительства по выселению индейцев, не вызывали такого гендерного неприятия. Петиции против рабства подписывали во многом те же женщины, но на этот раз реакция была заметно иной.

Причиной было предчувствие гораздо более масштабных и грозных перемен. Выступая против политики колонизации, направленной на сокращение рабовладения путем постепенного добровольного освобождения и депортации чернокожих в Африку, все больше активистов предлагали немедленно отменить рабство по всей стране. Первоначально аболиционистское движение было организовано по гендерному принципу, с отдельными мужскими и женскими собраниями, обществами и съездами. Но к концу 1830-х гг., когда такие видные активистки, как сестры Гримке из Южной Каролины и учительница из Массачусетса Эбби Келли, стали привлекать большие смешанные аудитории и присоединяться к мужчинам на местных собраниях, их действия вызвали бурные дебаты. Одни ассоциации запрещали женщинам голосовать и входить в состав комитетов, другие же предоставляли им равные права.

В 1829 г. учительница из Коннектикута и активистка движения за колонизацию Кэтрин Бичер стала главным инициатором общенациональных женских протестов против выселения индейцев. По ее мнению, «подательницы петиций имели полное право на то, чтобы их выслушивали даже высшие правители страны». Но в 1837 г. она публично осудила призывы аболиционистов к аналогичным действиям как неженские по своей сути. «В этой стране, – укоряла она Анджелину Гримке, – петиции в конгресс относительно официальных обязанностей законодателей ВО ВСЕХ СЛУЧАЯХ полностью выходят за пределы женских обязанностей. Это дело мужчин – обращаться к правителям, которых они назначают».

Феминисткам-аболиционисткам, напротив, параллели между обращением с рабами и женщинами казались все более очевидными. «Исследование прав рабов привело меня к лучшему пониманию моих собственных, – ответила Бичер Анджелина Гримке, – и, как следствие, я не признаю никаких прав, кроме общечеловеческих». На все, что делают мужчины, включая голосование, подачу петиций и управление, женщины имеют равное, неотъемлемое право. Несколько месяцев спустя в конгрессе Джон Куинси Адамс, конгрессмен из Массачусетса и бывший президент, прямо связал право рабов на политические высказывания с правами женщин. В соответствии с правилом затыкания рта спикер не разрешил ему заявить на заседании палаты, «что рабы не лишены Конституцией Соединенных Штатов права на подачу петиций», и внести его слова в протокол. Не испугавшийся Адамс добавил, что к народу Соединенных Штатов относятся не только рабы, но и женщины, которые, несомненно, имеют право на политический голос: «Неужели женщины не должны иметь мнения по вопросам, касающимся общего благосостояния?»

Ситуация достигла кульминации, когда в 1839 г. национальный съезд Общества по борьбе с рабством с небольшим перевесом проголосовал за предоставление женщинам равных прав, а в следующем году сделал Келли членом одного из своих комитетов. Это раскололо движение: делегаты-традиционалисты ушли, чтобы основать отдельное Американское и зарубежное общество борьбы с рабством. В следующем месяце присутствие горстки американских делегаток вызвало аналогичный кризис на Всемирном съезде против рабства в Лондоне, британский организационный комитет которого предполагал, что присутствовать будут только джентльмены. Возмущенные, они усадили женщин за барьером с занавесом, запретили им участвовать в официальном обсуждении их собственного статуса и, наконец, подавляющим большинством голосов исключили из числа делегатов. В тот вечер Лукреция Мотт и Элизабет Кэди Стэнтон, две из отвергнутых делегаток, решили провести съезд по правам женщин по возвращении в Америку, что они и сделали в 1848 г. в Сенека-Фолс, штат Нью-Йорк. Это событие дало начало организованному движению за права женщин, которое поставило цель добиться для женщин права голосовать и занимать государственные должности. С первых же дней лидеры движения решили вести борьбу не столько за избирательное право, сколько за основное политическое право – возможность публично высказываться по вопросам, касающимся общих интересов. «Отстаивая свободу для черной расы, – вспоминали позже Стэнтон и ее соратники, – нам пришлось защищать право на свободу слова для самих себя».

СРЕДСТВА И ЦЕЛИ

Какие выводы можно сделать из истории свободы слова в первые полтора века ее существования в качестве правового и общественного принципа? И как они соотносятся с нашими собственными трудностями? Эти два вопроса связаны, поскольку базовая модель формирования свободы слова с тех пор остается неизменной. Свобода слова и свобода печати всегда выстраивались в первую очередь с точки зрения публичных высказываний и определялись главным образом с точки зрения того, что не должно обсуждаться. Менее заметным, но не менее важным всегда было также определение публики: кто мог слушать или говорить и на каких условиях. Какой бы ни была публичная арена – улицы, законодательные органы, сцена, пресса, телеканалы, социальные сети, – эти условия применяются во всех случаях.

Эта простая модель позволяет нам сопоставлять, что означала и означает свобода выражения мнения в разных культурах, как в XVIII и XIX вв., так и в наши дни. Она также дает возможность выделить важные изменения с течением времени. В целом, и особенно после социальной революции 1960-х гг., границы недопустимого содержания в западных странах неуклонно размываются. Сегодня мы также иначе подходим к определению публики. Даже используя новую риторику политического равенства, наблюдатели XVIII в. сохраняли модель социального порядка, в котором, естественно, не было равенства. В определенной степени западные законы о цензуре, публикациях, непристойности и связанных с ними вопросах сохраняли иерархические принципы до 1960-х гг. В XXI в., напротив, теории свободы слова, как правило, предполагают изначально равный статус всех публичных голосов и слушателей, независимо от того, являются ли они, скажем, католиками, чернокожими, представителями рабочего класса или женщинами (на практике, конечно, дело обстоит иначе).

Таким образом, с XVIII в. сфера свободы слова значительно расширилась, особенно в плане правовой защиты. И все же любая идеология свободы слова, которая применяется к конкретной сфере политики или публичной деятельности, по-прежнему неизбежно делает это гендерно окрашенным и нормативным образом. Например, одним из наиболее прославляемых правовых и культурных достижений XX в. было постепенное устранение цензуры сексуальных текстов и изображений. К 1970-м гг. порнография стала гораздо более распространенной и доступной по всему западному миру, чем когда-либо. В подавляющем большинстве случаев это рассматривалось как победа свободы выражения, но также и как часть «малоценных», неполитических высказываний. Даже расширяя вседозволенность своими постановлениями, Верховный суд США неоднократно подчеркивал, что непристойность не защищена Первой поправкой, что эротические изображения – это нечто отличное от политического дискурса, предполагаемого ядра свободы слова. Когда в 1970-х гг. некоторые феминистские теоретики вроде Кэтрин Маккиннон и Андреа Дворкин начали утверждать, что на самом деле речь о сексе всегда политическая и что порнография является распространенной формой публичного языка и действия с глубоким