Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 8 - Ник Тарасов

Я улыбался, слушая её воркованье. В моем времени «богатырь» измерялся объемом бицепса и умением махать кулаками, но здесь, в девятнадцатом веке, я всё чаще ловил себя на мысли, что истинная сила Димки будет в другом. Она будет в его мозге, в тех знаниях, которые я успею в него вложить до того, как этот суровый мир попытается его сломать. Пока Марфа мерила его силу кулаками, я мерил её будущими возможностями.

Вечером я заперся в мастерской. На верстаке лежал небольшой брусок лиственницы, который под моими пальцами постепенно приобретал знакомые очертания. Я мастерил сыну игрушку. Это был маленький вездеход — приземистый, с широкими деревянными колесами на осях из тонкой стальной проволоки. Колеса крутились с приятным сухим шелестом.

Я поймал себя на мысли, что это первая вещь в этом веке, которую я делаю не из суровой необходимости. Не ради добычи золота, не для спасения жизни и не для укрепления обороны прииска. Я делал её из любви. Чистой, незамутненной никакими расчетами и выгодами. Мои пальцы с удивительной легкостью выводили крошечные детали кабины и имитацию выхлопной трубы.

Тень в дверном проеме заставила меня обернуться. Игнат стоял прислонившись к косяку, скрестив на груди свои огромные ручищи. Суровый унтер, прошедший Париж и Бородино, застыл неподвижно, наблюдая за моей работой. Его всегда суровое лицо, с выражением постоянной готовности к действию, смягчилось до неузнаваемости, стоило только перевести взгляд на деревянную машинку. В глазах старого солдата плеснулось что-то такое, от чего мне стало не по себе.

— Доброе дело делаешь, Андрей Петрович, — негромко произнес он, не меняя позы. — Ему понравится. Мальцы — они к технике-то с пеленок тянутся, ежели кровь правильная. Мой-то племянник под Тверью тоже всё щепки в телеги складывал…

Он замолчал, и я не стал расспрашивать. Игнат редко говорил о прошлом, предпочитая жить настоящим, где его задачей было охранять покой нашей семьи и всего прииска. Но в такие моменты я видел, что под этой стальной чешуёй старого воина бьется живое, израненное сердце, которое при виде ребенка оттаивало мгновенно.

Ночью Димка проснулся от колик. Его надрывный, жалобный плач разрезал тишину дома, как острый нож. Аня вскочила было, но я мягко придержал её за плечо.

— Спи, я сам. Тебе завтра отчеты Степана разбирать.

Я взял сына на руки. Он был горячим. Я начал ходить по комнате, мерно покачивая его и прижимая к себе.

Чтобы отвлечь его и успокоить, я начал напевать. Это была песня из моей прошлой жизни, какой-то полузабытый мотив из радиоприемника «ТРЭКОЛа». Слова её здесь никто не знал и не узнает никогда, они звучали чужеродно среди бревенчатых стен и воя метели за окном, но Димка постепенно затихал, вслушиваясь в мой мерный шепот. В этот момент я чувствовал себя единственным хранителем огромного пласта культуры, который исчез вместе со мной.

Я смотрел на спящего сына и думал о том, что ради этого момента стоило пересечь два столетия. Рельсы, локомотивы, радиостанции и марганцевая сталь — всё это было лишь декорациями. Истинная цель моего появления здесь спала сейчас у меня на плече, доверчиво уткнувшись носом в шею. Этот теплый комочек не знал про дизельные двигатели или интриги Строгановых. Он знал только одно: папа и мама рядом, а значит, мир в безопасности.

— Положи его, Андрей, он уснул, — шепнула Аня из-под одеяла, не открывая глаз.

Я осторожно опустил сына в кроватку, бережно накрыл пуховым одеялом и сел рядом на табурет. Уходить не хотелось. Я сидел в темноте, слушая ровное дыхание ребенка и далекий, приглушенный гул дизеля. Эти звуки сливались в одну симфонию моей новой жизни, где ответственность за будущее сплеталась с бесконечной нежностью настоящего.

Аня часто спорила со мной о будущем Димки.

— Он будет инженером, Андрей, — говорила она, перебирая чертежи Черепановых. — Посмотри, как он тянется к твоим измерительным приборам. У него твой ум и моя хватка. Он построит здесь заводы, о которых мы только мечтаем.

— Он будет тем, кем сам захочет, Ань, — отвечал я, обнимая её. — Мы для того и ломаем этот старый мир, чтобы у него был выбор. Редкая и бесценная роскошь для этого века — право самому решать свою судьбу.

Мы оба знали, что этот выбор — наш главный подарок сыну. В мире, который я строил, уже есть дизели, радио и железные дороги. Скоро в дома придет электричество. Димке не придется начинать с нуля, как начинал я, выгрызая право на существование в дикой тайге. Он вырастет в обществе, где знание ценится выше сословной спеси, и это было моей самой большой победой над временем.

Утром я вышел на крыльцо. Морозный воздух моментально протрезвил мысли. Я смотрел на дымящие трубы прииска, на ровные линии путей, уходящих в тайгу, и чувствовал, что корни, которые я пустил в эту землю, уже не вырвать никаким ветром перемен. Я больше не ощущал себя пришельцем из будущего и случайным гостем в чужой эпохе.

Я был уральцем, мужем, отцом и строителем. Жизнь девятнадцатого века поглотила меня полностью, переплавила и выковала заново, лишив налета цинизма и оставив лишь суть. Я спустился с крыльца и зашагал к мастерской. Там меня уже ждали Мирон, Архип и Лебедев.

Глава 19

Низкий, рокочущий звук дизеля разорвал утреннюю тишину задолго до того, как «Ефимыч» показался из-за поворота. Я стоял на крыльце, слушая приближение вездехода, и невольно улыбался. Машина шла ровно, без надрыва, перемалывая гусеницами подмерзшую грязь тракта. В кузове сидел человек, чье имя еще недавно заставляло моих артельщиков бледнеть, а теперь он ехал в гости в железной коробке, которую когда-то считал бесовской выдумкой.

Вездеход замер у входа в контору, выплюнув напоследок облако сизого дыма. Дверь кабины открылась не сразу. Павел Николаевич Демидов выбирался наружу медленно и с заметным усилием, одной рукой судорожно придерживая цилиндр, чтобы тот не слетел от резкого порыва ветра. Его дорогое пальто с соболиным воротником выглядело здесь, среди мазута и стальной стружки, вызывающе и нелепо, но сам Павел Николаевич, едва коснувшись подошвами земли, преобразился.

Он замер, не спеша делать первый шаг. Его колючий взгляд скользнул по ровным рядам жилых бараков, по дымящим трубам котельной, по блестящим нитям рельсов, уходящих в сторону станции. Демидов помнил этот прииск другим — хаотичным лагерем, где люди ютились в небольших срубах. Теперь перед ним стоял маленький, ладно скроенный промышленный городок. Чистые улицы, остекленные окна школы, ровный гул мастерских — всё это никак