Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 8 - Ник Тарасов

— Именно так, Ань, — я сжал ее ладонь в своей. — И знаешь, это гораздо лучше, чем любые белые перчатки. С такой грязью я точно знаю, что всё, что за окном, я построил сам, а не выпросил у случая.

Глава 20

В этом году зима показывала себя во всей своей красе. Она вгрызалась в стены мастерской с каким-то особенным остервенением. Ветер свистел в щелях, но внутри «электрического кабинета» было жарко. Мы с Раевским и Лебедевым последние три дня практически не выходили наружу, существуя в облаках канифоли и перегретого масла. Перед нами на верстаке, закрепленный на станине из мореного дуба, стоял он — наш генератор второго поколения.

Это была уже не та примитивная игрушка, с которой мы баловались в начале лета. Раевский превзошел сам себя. Он настоял на использовании мягкого невьянского железа для сердечника — его пришлось долго отжигать в печах Архипа, чтобы добиться нужной пластичности магнитного потока. Якорную обмотку уложили виток к витку. Медную проволоку тянули на заводе Демидова по моим чертежам, и каждый сажень Раевский проверял лично, бракуя малейшие наплывы. Но главной моей гордостью был коллектор. Щетки из тонких латунных пластин прижимались к медным ламелям с тихим, сухим шелестом, обещающим стабильность, а не ворох случайных искр.

— Пора, Андрей Петрович, — негромко произнес Лебедев.

Его пальцы, испачканные графитовой смазкой, мелко дрожали, когда он накидывал приводной ремень на маховик «Зверя». Наш стационарный дизель, работавший в соседнем помещении, ровно и мощно молотил поршнем, качая воду и вращая мельничные жернова. Теперь мы подсаживали на его вал вместо первого прототипа генератора новую нагрузку.

Я кивнул. Лебедев плавно перевел рычаг натяжного ролика. Ремень натянулся, запел на высокой ноте, и вал генератора начал вращаться. Сначала медленно и неохотно, но через несколько мгновений он уже превратился в тусклое и размытое пятно. Раевский тут же припал к вольтметру. Этот прибор мы собирали на коленке: магнитная стрелка над катушкой, шкала, размеченная по числу гальванических элементов.

— Есть движение… — Раевский затаил дыхание. — Стрелка пошла. Десять… двенадцать… Андрей Петрович, она замерла и стоит на одной отметке! Стабильно!

* * *

Лампочки стали моим личным наваждением. В будущем это кажется элементарным, но здесь каждая колба была битвой. Шварц, стеклодув из Екатеринбурга, чуть не поседел, пока мы подбирали состав стекла. Оно должно было выдерживать жар и не лопаться при откачке воздуха. Старик проклинал всё на свете, вдувая жизнь в пузатые заготовки, а потом через тончайший хоботок пытался вытянуть из них воздух и успеть закупорить. Вакуумный насос, который мы собрали, работал плохо, но свою функцию выполнял.

Но сложнее всего оказалась нить. Бамбука на Урале не водилось, а заказывать его из Китая — значило ждать вечность. Я вспомнил про Эдисона и его тысячи опытов. Мы пробовали всё: конский волос, обугленные щепки, тонкую проволоку. В итоге остановились на льняной нити. Мы вымачивали её в сахаре, обжигали в закрытых тиглях без доступа воздуха, превращая в хрупкий углеродный скелет.

Из сотни попыток выжили десять. Десять стеклянных пузырьков с медными усиками-контактами, внутри которых замерла черная дуга уголька. Они выглядели жалкими и неказистыми, но в них была заключена магия, которую я принес через века.

— Куда их вешать будем, Андрей? — спросила Аня, заходя в мастерскую и с опаской обходя гудящий агрегат.

Я вытер руки и посмотрел на жену.

— В школу, Ань. В конторе и так керосинок хватает, а детям свет нужнее. Пусть привыкают к тому, что тьма — это просто отсутствие провода, а не закон природы.

Мы тянули линию два дня. Пятьдесят саженей медной проволоки на высоких деревянных столбах. Чтобы её не замкнуло первым же снегом, мы использовали нашу «мазутную резину» — тяжелый эластичный осадок, который получался после выпаривания фракций. Мы обматывали медь льняными лентами, пропитанными этой липкой дрянью, создавая первую в истории изоляцию. Мужики на прииске останавливались, задрав головы, и гадали, зачем барину понадобилось развешивать силки для птиц между мастерской и школой.

* * *

Вечером в классе собрали всех детей — двадцать человек сидели за партами, кутаясь в теплые куртки и недоуменно поглядывая на странные стеклянные груши, развешанные вдоль стен. Под потолком еще чадили привычные керосинки.

Тихон Савельевич, школьный учитель, нервно поправлял галстук. Он знал, что сейчас произойдет что-то важное, но его академический ум всё еще сопротивлялся очевидному.

— Андрей Петрович, — он подошел ко мне, понизив голос. — Вы уверены? Дети ведь испугаться могут. Огонь в стекле, без фитиля… Это ведь изрядно на колдовство смахивает.

— Это не колдовство, Тихон Савельевич, — я улыбнулся, кладя руку на рычаг медного рубильника, закрепленного на стене. — Это просто физика.

Я посмотрел на Раевского, стоявшего у окна. Он дал знак — генератор в мастерской вышел на нужные обороты. Я глубоко вздохнул, чувствуя напряженность момента.

Рывок вниз. Медный нож вошел в зажимы с коротким сухим щелчком.

Секунду ничего не происходило, а потом угольные нити внутри колб начали наливаться тусклым малиновым светом. Еще мгновение — и они вспыхнули. Ровный и невероятно чистый свет залил класс, вытесняя желтушное мерцание керосинок. Тени на стенах замерли, стали четкими и резкими.

В комнате воцарилась такая тишина, что было слышно, как вода перетекает в батареях. Дети замерли с открытыми ртами. Маленькая Анюта, дочка Семёна, медленно поднялась с места и на цыпочках подошла к ближайшей лампе. Она вытянула тонкую ручонку, пытаясь поймать этот свет, коснуться его.

— Осторожно, маленькая, — я перехватил её ладонь. — Колба горячая. Она живая, пока по ней бежит сила.

Девочка посмотрела на меня с таким неземным восхищением, что у меня перехватило горло. В её глазах отражались десять маленьких солнц, и в этот миг я понял, что всё, что мы делали до этого — рельсы, золото, сталь — было лишь подготовкой к этой минуте.

Тихон Савельевич медленно снял очки. Он долго протирал их дрожащими руками, глядя на страницы открытого букваря, которые теперь были видны до последней закорючки.

— Невероятно… — прошептал он, и на его глазах выступили слезы. — Свет без дыма. Свет, который не дрожит от сквозняка.

Раевский стоял в дверях, прислонившись к косяку. Он не улыбался, он считал. Я видел, как его губы беззвучно шевелятся, подводя итог: десять ламп, пятьдесят саженей провода, одна катушка меди. Его мир сухих формул и гальванических опытов, только что стал материальным, ощутимым и нужным людям.

В дверях показалась массивная фигура Елизара.