Литературное, слишком литературное - Рюноскэ Акутагава

однако, как бы сказать, этого… (Комментарий Фудзимори: здесь стерто слово «недостаточно», который мне кто-то подсказал.) Да, чего-то как будто не хватает. Может и странно прозвучит, но всё как будто слишком стерильно, как будто, позвольте так выразиться, пьешь безвкусную газировку… впрочем, и такую газировку можно употребить…

Акутагава: Знаете, мне, напротив, хотелось бы по возможности добиться минималистичности.

Фудзимори: Я вот прочел ваш рассказ из «Синтё». Мне показалось, что у ваших этюдных зарисовок про море[136] больше колорита, нежели у этой работы.

Тикамацу: А по мне так «Он» из «Дзёсэй» лучше, чем второй вариант из «Синтё».

Токуда: Но «Он» (второй вариант) – чуть более увлекательный рассказ.

Акутагава: Не мрачный?

Токуда: Отнюдь.

Фудзимори: А мне вот как-то пришелся по нраву рассказ «В чаще».

Акутагава: Мне уже в последнее время совсем не хочется писать подобные произведения.

Дзюнъитиро Танидзаки

«О событиях первого сентября»[137] («Кайдзо»)

«Дело Криппена» («Бунгэй сюндзю»)

Акутагава: Позвольте высказаться в отношении произведений Танидзаки, в них имеется серьезная проблема: каждый раз при прочтении его работ я ее остро ощущаю, да и в моем раннем рассказе «В чаще» она тоже присутствует – меня одолевают сомнения касательно того, является ли сюжет как таковой чем-то художественным, в подлинно художественном смысле? Иначе говоря, насколько увлекательность сюжета – это вообще… художественно?..

Фудзимори: Но погодите, если оставить в стороне Танидзаки, разве увлекательность «В чаще» держится исключительно на сюжете?

Акутагава: Увлекательность сюжета, о которой я говорю, – это, к примеру, наличие в рассказе таких существ, как огромная змея или огромный цзилинь. Я серьезно задумываюсь, можно ли считать такую занимательность подлинно художественной?

Токуда: Мне кажется, что в сюжете всё же есть художественность. Когда подобная, пусть и преувеличенная, действительность представляется как факт человеческого бытия, думаю, ее вполне можно признать художественной.

Акутагава: Однако увлекательность сюжета, когда это интересность, понятная простому обывателю, – это несколько другой вопрос. Мой вопрос в том, действительно ли то, что нередко встречается в произведениях Танидзаки, можно считать подлинно художественным.

Хорики: Разве у него не просто богатый литературный дар?

Акутагава: Его наличие у Танидзаки я более чем признаю.

Накамура: Если увлекательность сюжета воплощена художественными средствами, не только на уровне содержания, а сам по себе сюжет художественно выражен, то проблемы в этом нет. Если же доводить до конца то, что вы говорите, то в результате, боюсь, это приведет нас к чему-то в духе позднего натурализма.

Акутагава: Возможно. Но всё же я думаю, что даже увлекательность фабулы, будь то мистический рассказ, детектив или что-то в духе кодан, не может повысить художественную ценность произведения, каким бы интересным оно ни было.

Накамура: Быть может, и не стоит намеренно пытаться повысить увлекательность сюжета, но, как бы предметно ни был написан текст, я не думаю, что сама по себе увлекательность способна умалить художественную ценность.

Акутагава: Я не говорю, что сама по себе увлекательность сюжета способна умалить художественную ценность. Не совсем так. Просто у Танидзаки частенько в интересных произведениях случается так, что захватывающий сюжет излишне увлекает самого автора.

Накамура: Мне кажется, нынешняя литература имеет тенденцию превозносить работы, пренебрегающие сюжетом.

Акутагава: Когда я начал писать подобные вещи, я тоже об этом задумывался и пытался воплотить эти идеи в действительность, однако похвалы не встретил. Да и сейчас мало что переменилось. В любом случае я стремлюсь писать нечто, что вызывает интерес не только с точки зрения сюжета, но и как нечто большее.

Накамура: Хорошее произведение или плохое определяется не сюжетом. Конечно, работы, выделяющиеся сюжетом, чаще воспринимаются как нечто простонародное, а если передано какое-то настроение, фрагмент жизни без явного сюжета – такие вещи ценятся куда больше.

Акутагава: Всё так. Однако, даже когда речь идет о фрагментах жизни, сюжет всё равно присутствует, но если его можно пересказать в двух словах, то в этом нет никакого интереса; если история не становится по-настоящему захватывающей именно в написанном виде, вряд ли ее можно назвать художественной. Конечно, я рассуждаю с точки зрения обычного читателя.

Хироцу: Даже Таяма в прошлом утверждал, что писать краткие пересказы романов – это глупая затея.

Тикамацу: Да у Таямы в прозе и сюжета-то толком не было. Тут я согласен с мнением Накамуры.

Хорики: Подобные литературные тенденции действительно имеют место быть, но в случае с Танидзаки я согласен с замечанием Акутагавы.

Хироцу: Возможно, мне такое не особо по душе, но я могу назвать подход Дзюнъитиро художественным…

Акутагава: Я думаю, в вашем рассуждении о Танидзаки вы никак не можете признать, что его стиль подобен огромному хвосту золотой рыбки, которым она размахивает из стороны в сторону.

Тикамацу: Сравнение меткое.

Хироцу: Иными словами, мы замечаем лишь те места, где гремят его шаги. Мы слышим эту тяжелую поступь, но при этом нет ничего, что действительно тронуло бы сердце…

Хорики: У него есть и сюжет, и богатство литературного таланта…

Хироцу: В этот раз у него также представлены записки о землетрясении[138]. Их я прочел с интересом.

Уно: Мне они показались скучными. Во-первых, это не художественное произведение… Когда читаешь такое, понимаешь, что стиль этого человека старомоден и чрезмерно шаблонный.

Хироцу: Появляющийся в этом произведении мужчина по имени Оно Тэцуро – мой однокашник из средней школы. Он предсказывал землетрясения, используя, кажется, ба-гуа[139] или что-то подобное. И поскольку это всё было в действительности, появление в тексте Оно Тэцуро особо увлекает. Разумеется, не как художественное произведение, а просто как репортаж о землетрясении.

Акутагава: Хотелось бы еще кое-что отметить относительно произведений Танидзаки, я и сам, знаете ли, сильно подпал под его влияние, поэтому то, что я сейчас собираюсь сказать, – это обличение не столько Танидзаки, сколько самого себя, но мне кажется, что Танидзаки местами смешивает понятия красоты и изящества. Он убежден, что красота обязана быть пышной.

Хироцу: Ну, это в его характере.

Акутагава: Конечно, изящество – тоже красота. Однако тем не менее нельзя думать, будто без красоты его не бывает.

Хироцу: Нельзя, да.

Акутагава: Мне кажется, у Танидзаки это смешение присутствует.

Тикамацу: Пользуясь эстетической оценкой Акутагавы, действительно можно утверждать, что у Танидзаки чем пышнее хвост золотой рыбки, тем он красивее. Тут я согласен с вами.

Токуда: В этом богатство его стиля.

Тикамацу: Безусловно. Танидзаки тяготеет к роскоши. Однако и тихая прелесть – тоже важный элемент красоты.

Токуда: А ведь он человек эффектный, тут ничего не поделать.

Тикамацу: Это и есть отличительная черта Танидзаки, его сильная сторона…

Хироцу: Он ясно это продемонстрировал,