Творения - Григорий Неокесарийский

удалось это, ибо сущность умеренности состоит в том, что она в некотором смысле есть сохранившееся невредимым благоразумие[34]; 144) а быть мужественными, оставаясь твердыми во всех названных навыках и не отступая от них ни добровольно, ни под давлением какой либо необходимости, но соблюдая их и удерживая названныя [приобретения] в своей власти. Сущность этой добродетели состоит в том, что она защищает и сохраняет утвердившияся воззрения.

XII. 145) Без сомнения, сделать меня справедливым, благоразумным и умеренным или мужественным, вследствие моей неподвижности и лености, не смотря на то, что он очень старался, еще дело будущаго, так как я и не обладаю и не приблизился даже к какой бы то ни было человеческой или божественной добродетели, — по крайней мере, много еще нужно для этого. 146) Ибо эти последния чрезвычайно велики и возвышенны, и ни та, ни другая не может быть усвоена, и никому нельзя достигнуть их, если Бог не вдохнет силы для этого. Я же и от природы не обладаю такими способностями, и, сознаюсь, еще не достоин получить их; так как вследствие нерадения и немощи я не сделал всего, что должны делать те, которые стремятся к наилучшему и домогаются совершеннаго. 147) Итак, быть справедливым или благоразумным, или обладать какою либо из прочих добродетелей для меня еще дело будущаго. Но любителем [добродетелей], любящим самою пылкою любовью, какая только была, может быть, у него одного уже давно сделал меня этот дивный муж, друг и защитник добродетелей. 148) Своею собственною добродетелью он внушил мне любовь и к красоте справедливости, истинно золотое лице которой он показал мне, и любовь к благоразумию, которое должно быть предметом стремления для всех, и любовь к истинной мудрости, в высшей степени достойной любви, любовь к богоподобной умеренности, которая есть уравновешенность и мир души для всех, стяжавших ее, и любовь к достойнейшему удивления мужеству, 149) любовь к нашему терпению и прежде всего любовь к благочестию[35], которое справедливо называют матерью всех добродетелей, ибо оно — начало и конец всех добродетелей. Если бы от него начинали, то и все остальныя добродетели в высшей степени легко появились бы у нас: если бы мы желали и стремились к тому, к чему должен стремиться каждый человек, если он только не безбожник и не предан чувственным удовольствиям, именно к тому, чтобы сделаться другом и защитником славы Божией, мы заботились бы и о прочих добродетелях, чтобы нам приближаться к Богу не в состоянии недостоинства и нечистоты, но со всякою добродетелью и мудростью, как бы с добрым провожатым и мудрейшим священником. Цель же всего, я думаю, не иная, как та, чтобы, чистым умом уподобившись Богу, приблизиться к Нему и пребывать в Нем.

XIII. 150) Как мне, наряду со всяким прочим его старанием и усердием, исчерпывающе объяснить способ преподавания и внимательную заботливость его, с какою он наставлял в богословии, проникнут в самый образ мыслей мужа, с каким настроением и с какою подготовкою он стремился, чтобы я усваивал все уроки его о божественном, остерегаясь, чтобы я не подвергся какой либо опасности относительно самаго необходимаго из всего — именно знания причины всего! 151) Он требовал, чтобы я занимался философией, собирая по мере моих сил все, какия только есть, произведения древних и философов и поэтов, не исключая и не отвергая ничего, — ибо я еще не мог иметь своего суждения об этом, — 152) кроме всех произведений безбожников, которые все вместе, вышедши даже за пределы человеческаго мышления, говорят, что нет Бога или промышления, — таких произведений не пристойно и читать, чтобы случайно не осквернилась моя душа, которая, стремясь к благочестию услышала бы речи, противныя почитанию Бога, ибо даже те, которые приходят в храм мнимаго благочестия, не касаются чего–либо совершенно нечистаго, — итак, произведения этих безбожников справедливо не должны даже и числиться у мужей, избравших для себя благочестие. 153) Co всеми же остальными произведениями [я должен был] знакомиться и заниматься ими, не предпочитая и также не отвергая ни [целаго] рода произведений, ни одного из них, ни философской речи, как эллинской, так и варварской, но слушать все. 154) Это [сделано было] мудро и очень целесообразно, чтобы какое–либо отдельное и само по себе взятое воззрение того или иного автора, будучи услышано и одениваемо одно только, даже если бы оно не было истинным, не проникло в мою душу, как единственно истинное, не обмануло бы меня и, расположивши сообразно с собою, не сделало бы меня своим сторонником так, чтобы я уже не в состоянии был удалиться от него, или очиститься, как шерсть, окрашенная в какую–нибудь прочную краску. 155) Ибо слово человеческое — опасная и очень гибкая вещь, многообразное в своих софизмах и острое, проникает в уши, чтобы наложить свой отпечаток на ум, и настраивает его в свою пользу и, кого раз захватит, склоняет любить его, как истинное, и пребывать в нем, хотя бы оно было ложным и обманчивым; оно — властное, как чародей, когда имеет защитника в лице самого обольщеннаго. 156) С другой стороны, и душа человеческая легко поддается обману посредством слова и легко склоняется к согласию и готова, прежде чем всесторонне обсудит и изследует, вследствие собственной тупости и слабости, или вследствие утонченности речи, отказаться от труда точнаго изследования и совершенно легко отдается часто ложным речам и учениям, которыя и сами уклонились с праваго пути и вводят в заблуждение и тех, которые держатся их. 157) И не это только, но если бы даже иное слово пожелало исправить [заблуждение], то душа уже не допускает к себе и не позволяет переубедить себя, но крепко держится того, что овладело ею, как будто захватил ее в свою власть какой–то неумолимый тиранн.

XIV. 158) He вводил ли он меня в эту борьбу учений и противоречия философов друг другу и их разделения, когда одни противостоят учениям других, одни держатся одного, другие — другого, одни соглашаются на одно, другие — на другое? И не все ли они имеют желание заниматься философией и объявляют об этом с того времени, как только впервые обратились к ней, и утверждают, что они имеют склонность к ней не меньшую теперь, когда занялись своими речами, чем когда начинали философствовать, даже скорее, что теперь они имеют еще бóльшую любовь к философии, когда для них сделалось возможным, как сказал бы кто–нибудь, и ощутить вкус ея и остаться при своих речах, чем тогда, когда они впервые, еще будучи неопытными, побуждались к занятию философией только каким–то влечением; и