Целина от нас не убежит - Арсений Громов

ушло на рожь и на овёс. А лето стояло такое, какое стояло: холодное с мокрым в июне, четыре сухих дня на весь сенокос вместо семи, и до самого августа лён у нас держался зелёным дольше, чем ему положено. Груня говорила про него всё лето одно слово: «стоит». Я думал, что это хорошо.

Три делянки лежат так: ближняя между дорогой и оврагом, средняя за ней и дальняя за оврагом. Прошли мы их в этом же порядке, и разница между ними была видна теперь даже мне.

На ближней лён стоял густой, ровный, ещё зелёный по верху, и в нём заметно шёл осот.

На средней — тот же цвет, чуть светлее, и чище всех трёх.

А на дальней, за оврагом, где всход в июне вышел реже на четверть, а местами на треть, лён был ниже прочих, толще в стебле и ветвист, и вот у него нижняя треть уже отжелтела, и коробочки бурели, и по всей делянке снизу лежал опавший лист.

Груня прошла по дальней делянке шагов пятьдесят вглубь, останавливаясь через десять шагов, и на каждой остановке выдёргивала стебель — не срывала, а именно выдёргивала, с корнем, тем самым движением, которым потом теребили все девять дней, — и разминала его в пальцах у самого комля, слушая пальцами, а не глядя. Пять стеблей она мне подала, один за другим, и велела мять самому, и я мял, и к пятому у меня стало получаться то, чего до тех пор со мной не случалось ни на одном поле: я почувствовал руками разницу между стеблем, который под пальцем ещё гнётся и тянется, и стеблем, который уже начал ломаться коротко, как ломается сухая солома, — и разница эта была не в силе, с какой давишь, а в том, что отвечает тебе изнутри.

— Дальнюю надо брать. Сейчас.

— А ждать нельзя?

— Ждать нельзя. Она изреженная, ей и дозревать быстрее, и она уйдёт вперёд остальных. Пропустим — волокно загрубеет, и никакой номер мы за него не возьмём.

Я спросил про семя.

Спрашивал я не из осторожности, а потому, что помнил апрель, помнил четыре блюдца с проросшими зёрнами на подоконнике и то, как в апреле выяснилось, что треть нашего семенного фонда не годится никуда. Второй раз входить в весну без своего семени я не хотел.

Груня ответила не сразу.

— Семя дойдёт не всё.

— Насколько не всё?

— На волокно теребят в раннюю жёлтую. На семя — не раньше жёлтой. Между ними дней десять. — Она смотрела не на меня, а на делянку. — Возьмём сейчас — волокно будет лучшее, какое у нас может быть. А семя пойдёт недозрелое. В бабках оно дойдёт, но не всё и не так. Сеять таким я бы не стала.

— А если подождать до жёлтой?

— Тогда семя будет. А волокно на дальней к тому времени — считай, дерюга.

Мы постояли.

Овраг за спиной был уже осенний: по краю пошёл багрец на осиннике, на дне стояла вода после августовских дождей, и от воды тянуло тем холодом, который в сентябре чувствуешь не кожей, а под коленями. За оврагом, на самом виду, лежали наши восемьдесят пять гектаров невзятого зерна, и тридцать четыре из них лежали полёглыми, и я всё это видел, стоя над льном и решая про лён.

Я в эту минуту делал ровно то, чего год учился не делать: искал третий выход там, где выходов два. Третьего не было. Считать пришлось просто: за тресту нам заплатят по номеру, а номер делает волокно; на семя мы можем занять, купить или взять ссудой, и это будет плохо, унизительно и дорого, но это можно сделать. А номер занять нельзя.

— Берём на волокно, — сказал я. — И записываем сегодня же, чем платим.

Клавдия Никитична, когда я вернулся, посчитала при мне.

По весне на эти тридцать шесть гектаров у нас ушло сорок восемь центнеров льносемени, и взято оно было из своего, довоенного ещё сорта, который в Кулигах держат с тридцать девятого года. Сорок восемь центнеров на будущую весну надо будет откуда-то взять, и взять их можно тремя способами: занять у соседей, что означает вернуть осенью с довеском; купить, чего мы не сможем; или просить районную ссуду, то есть второй раз за год стоять с бумагой в той же очереди, где я стоял в апреле.

— Есть и четвёртый, — сказала Клавдия.

— Какой?

— Отобрать из того, что смолотим. Часть-то дойдёт.

— Груня сеять таким не станет.

— Груня не станет, — согласилась она и подчеркнула сумму дважды. — А запишем мы всё равно, чтобы в октябре не выдумывать.

И записала она в тот же день, и записала так, как я просил: не «принято решение теребить в ранней жёлтой спелости», а с ценой в той же строке — что своего посевного льносемени на пятьдесят пятый год у колхоза не будет и что вопрос о семенах ставится на правление отдельно, не позже октября.

Груня прочитала эту строку через плечо Клавдии.

— Правильно, — сказала она. — А то через год скажут, что бабы недосмотрели.

К тому дню я уже понимал, чего ей стоило прийти утром со стеблем.

Звену её платят за конечное качество — это записано в майском решении правления её же словами и её же условием. Если номер выйдет низкий, спросят не с погоды и не с председателя, а с неё, и спросят те самые бабы, которые с ней в одном загоне. А она пришла и потребовала теребить раньше срока, то есть взяла на себя всё, что из этого выйдет, и взяла при свидетелях.

Я это тогда не сказал ей и не говорю до сих пор.

Технической спелости, по её словам, дней десять, а в жару и меньше.

Тридцать шесть гектаров. Десять дней. Руками.

* * *

Второго сентября вышли сорок два человека.

Девять — своё звено. Восемь — от картофельного, под запись, как заведено с июня. Двенадцать баб полевой бригады по наряду. Семеро подростков. Шестеро стариков, которых никто не наряжал.

Стариков тоже записали. Не запишешь — через месяц спорить.

Первый день ушёл на лехи.

Лехами Груня зовёт полосы по границам делянок. Ширина — полтора аршина. Теребят их вручную и вяжут отдельно, чтобы на приёмке партии не перепутались. Порядок стоит в книге звена с мая. Записан он