Целина от нас не убежит - Арсений Громов

Двадцать седьмого, в понедельник, Груня пришла ко мне на пробу.

Тем же утром Пестов принёс счёт по зерну: последний ряд полёглого скошен, все тридцать четыре гектара пройдены руками. На это ушло четыреста пятьдесят три человеко-дня с лишним. Возку докончили двадцать девятого. Прямостоячее и полёглое стояли в разных скирдах; потери по полёглому предстояло увидеть на обмолоте, отдельным весом.

Проба делается руками. Берёшь горсть, ломаешь стебель, трёшь между ладонями и смотришь, отходит ли волокно от древесины и по всей ли длине оно отходит.

В тот день она обошла все три стлища подряд и с каждого взяла пробу, и я ходил за ней и держал горсти.

С Долгой пожни треста ломалась чисто и отдавала волокно длинной прядью по всей длине стебля, и Груня сказала одно слово: «дошла».

С выгона было хуже и было по-разному: с отавы шло так же, как с Долгой, а с плешин стебель отдавал волокно короткими клочьями, и таких мест на выгоне набиралось, по её счёту, десятая часть.

— Перележала?

— На плешинах перележала. Там земля голая, грело сильнее.

Я спросил, отчего же она не велела поднимать выгон раньше.

— Оттого, что девять десятых там ещё не дошли, — сказала она. — Из-за одной десятой всю партию не портят.

Я это тогда услышал и не связал с тем, что услышал следом. А следовало связать, потому что через полчаса она сказала мне ровно обратное про низину, и разница между двумя случаями была не в правиле, а в том, какая доля чего стоит.

Она принесла две горсти с низины.

Одну взяла с верхнего края, ближе к склону, где посуше. Вторую — снизу, от воды.

Верхняя была серая, ломалась легко, и волокно с неё сошло длинными прядями по всей длине стебля, и Груня показала мне их на просвет.

Нижняя не ломалась совсем. Она гнулась и не отдавала ничего, и когда я потёр её, как она велела, в руке остался целый стебель и на нём — костра.

— Верх дошёл. А низ ещё неделю.

— И что?

— Верх надо поднимать. Сегодня, завтра. Он перестоит и станет ронкий.

Ронким она называет волокно, которое от перележки садится и рвётся, и слово это я тогда услышал впервые.

Вот тут мы и разошлись.

Я сказал, что поднять полпартии нельзя.

Сказал я это не сгоряча и не из упрямства, и до сих пор считаю, что довод у меня был не глупый. Весь наш год стоял на том, что партия — это одна запись: одна делянка, один срок, один вес, одна квитанция и одно имя того, кто за неё отвечает. Так записано в майском решении, так заведены три книги, так это объяснялось бабам в мае и так же — правлению.

Подними мы половину двадцать седьмого, а половину второго октября — и партии не станет. Будет две неполные, у которых разные даты и разная вылежка, и на приёмке нас спросят, что это такое, и правильно спросят.

— Запиши двумя строками.

— Двумя строками — это две партии.

— Это одна партия, поднятая в два срока.

— На приёмке этого не поймут.

— На приёмке поймут руками. Они не бумагу мнут.

Я не согласился.

Не буду выдумывать себе задним числом ни колебаний, ни предчувствий: в тот вечер я был уверен, что прав, и уверен был спокойно, ровно и без всякого напряжения, какое бывает у человека, когда он уговаривает сам себя.

У меня перед глазами стояла квитанция, которой ещё не было, и графа в ней, и то, как я эту графу объясняю Стожарову, и как он ведёт по ней пальцем и спрашивает, отчего у одной партии две даты подъёма, а у двух других по одной; и я заранее слышал собственный ответ, и ответ этот в моей голове звучал складно, и складность его была мне приятна.

Весь год я строил дом, в котором каждая вещь имеет свою строку и каждая строка отвечает за себя, и дом этот к сентябрю стоял, и стоял хорошо, и в нём было прибрано. А в тот вечер мне первый раз в жизни предложили ради одной живой вещи вынуть из этого дома одну доску, и я отказался, и отказался тем самым доводом, которым весь год отбивался от чужих людей, — тем, что запись должна сходиться.

— Поднимаем всю. Второго.

Груня постояла.

— Хозяин — барин.

И ушла.

Больше она к этому не возвращалась ни разу — ни в тот вечер, ни после, ни в октябре, ни в ноябре. И это, я думаю, было хуже всего, что она могла сделать.

С двадцать седьмого пошли дожди.

Не ливни — обкладные, мелкие, по полдня, с перерывами, и после каждого такого дождя роса на низине не сходила до полудня, а бывало, что и не сходила совсем.

Верхний край первой партии лежал в этой сырости ещё пять суток.

* * *

Двадцать девятого пришла Дарья.

Пришла сама, в правление, к семи утра, и села, не дожидаясь приглашения.

— Две партии поднимать когда?

— Тридцатого и первого.

— Людей сколько надо?

— Двадцать. На два дня.

Она посчитала в уме.

— Дам двадцать. Тридцатого и первого. У меня в эти дни копка, но копка два дня подождёт, а лён твой не подождёт.

Я начал было благодарить.

— Погоди. Не за так.

И положила на стол свою книгу.

Речь шла не о том, чтобы ей дали сверх. Речь шла о том, до чего я не додумался сам.

Её люди в конце сентября копают картофель. На копке у них своя расценка, объявленная в мае. На перевязке и вывозке тресты расценка другая, льняная. Работают её двадцать человек два дня на льне — значит, два дня зарабатывают по чужой работе. А свою теряют.

— Сколько разница?

— Не знаю. Считай.

Клавдия Никитична считала при нас двадцать минут.

Разница вышла в пользу картофеля, и вышла невелика, но она была, и на двадцать человек за два дня набралась в сумму, которую стыдно не заметить.

— Как хочешь: доплатить или зачесть.

— Ни того ни другого. Объяви расценку на перевязку с надбавкой на эту разницу. И объяви сегодня, до выхода. Не мне объяви — им.

Я объявил в тот же день, при её людях