Целина от нас не убежит - Арсений Громов

принесли две горсти. Одну сверху, одну снизу. С одной волокно сошло длинной прядью, с другой не сошло вовсе. Мне показали ровно то, что сейчас лежало на столе у приёмщика, показали за пять дней до подъёма и за две недели до этой поездки, и попросили поднять половину.

Я отказал. Дважды.

И довод у меня был про то, что партия — это одна строка.

Строка получилась одна. Вот она, в акте: ноль семьдесят пять.

Первые одиннадцать подвод разгружали до четырёх: каждую на весы, каждую под навес, каждую обратно на весы порожней. Клавдия Никитична приехала с первым обозом и осталась у весов. Весовщик называл, она писала и всякий раз повторяла число вслух, прежде чем поставить.

Возчики вернулись в Кулиги в девятом часу. Вторые одиннадцать возов за день уже загрузили те, кто оставался в хозяйстве. Во вторник в шестом часу те же одиннадцать возчиков повели второй обоз. К полудню они были у пункта; к четырём партия целиком лежала под навесом.

Итоговую запись по партии Чернов свёл сам и показал мне до того, как подписал.

— Проверять будете?

— Буду.

Он подождал, пока я проверю, и не выказал при этом ни нетерпения, ни удовольствия.

Акт повторной пробы подписали втроём: Чернов, я и возчик, при котором брали пробу. Груня подписывать отказалась и сказала на это одно слово: «Не моё».

Домой я вернулся тринадцатого к вечеру.

Квитанцию выписали в тот же день. Восемь тысяч четыреста восемьдесят рублей.

По дороге назад я репетировал, как скажу это правлению, и придумал три захода, и все три начинались с погоды. Ни один я не использовал. На заседании пятнадцатого я прочитал акт целиком, включая обе пробы и включая строку о том, кто назначал подъём, и после этого сказал две фразы: что причина неоднородности — моё решение от двадцать седьмого сентября и что предупреждение было и было записано в книге звена.

Лыков спросил, кто предупреждал. Я назвал.

Больше вопросов не было, и это оказалось хуже вопросов.

Я к тому вечеру уже успел про себя перебрать все оправдания, какие в этом деле бывают, и ни одно не выдержало и минуты. Дождь? Дождь был у всех, и никольские сдали на единицу. Место? Место выбирал не я один, и оно записано с именами, и Груня свою половину этого решения не отрицала ни разу. Слабый всход в июне? Слабый всход даёт слабое волокно, но не даёт того, что показал Чернов в разобранной пробе.

Это даёт одно: подъём, назначенный на всю партию разом, когда половина её уже дошла.

Клавдия Никитична, когда я положил её на стол, достала апрельский производственный план — тот самый, который мы носили в банк и по которому Круглов согласился держать ссуду в рабочем графике.

По льну в нём стояло девяносто тысяч. На три партии.

Она поделила и посмотрела на меня.

— По этой выходит меньше трети от того, что считали.

— Знаю, — ответил я.

— Егор Кузьмич, если две другие пойдут так же…

— Не пойдут.

Сказал я это твёрдо, и твёрдость эта была ни на чём не основана, кроме того, что две другие лежали на Долгой пожне и на выгоне, а не в низине.

* * *

Шестнадцатого Клавдия свела то, что у нас осталось.

Восемь с половиной тысяч на месте первых двадцати пяти с лишним, которые стояли в апрельском плане. Дыра в шестнадцать с чем-то тысяч. По этому плану у нас в феврале платёж банку и в марте расчёт с людьми, и обе цифры считались от девяноста.

Платёж банку отменить нельзя.

Значит, всё, что теперь можно сделать, лежит под навесом в двух партиях.

Девятнадцатого приехал Стожаров.

Приехал он с папкой и с одним вопросом.

— По льну план сдачи у вас сколько?

Клавдия назвала цифру, не заглядывая в бумагу.

— А сдали?

— Одну партию.

Он раскрыл папку и повёл пальцем по строке.

— По району недобор. По вам недобор. — Он вёл пальцем. — Ноябрьская сводка уйдёт с этим числом.

— Две партии лежат под навесом.

— Вези.

— Не сортировано.

Стожаров поднял голову.

— Егор Кузьмич. Мне не номер нужен. Мне центнеры нужны.

— Всеволод Игнатьевич. А если не закроем?

Он ответил не сразу.

— Закроет район. Из другого места. Возьмут у тех, кто перевыполнил.

— А с вас?

— А с меня спросят, отчего у Ветлугина лён под навесом, а в сводке прочерк.

Сказано это было без нажима. Как то, что и так известно обоим.

И вот тут стало видно, что мы говорим о двух разных бумагах.

Клавдия положила их на стол рядом. План заготовок — в центнерах. Апрельский производственный — в рублях.

Масса закрывает первую. Номер закрывает вторую.

— Свезёте всё разом — план закроете, — сказала она. — И плешины пойдут в общий вес, и воз потоптанного. И номер сядет на всю партию.

— На обе?

— На обе. Их принимают одним заходом.

Клавдия провела ногтем по второй бумаге, по льняной строке.

— И тогда девяносто тысяч превращаются в двадцать пять. Всего. За год.

— Насколько сядет?

— Не знаю.

На этом девятнадцатого разошлись. Стожаров остался ночевать в Кулигах. На следующий день, двадцатого, мы снова положили на стол обе бумаги.

— А кто знает?

Груня стояла у двери.

— Я знаю, — сказала она.

Стожаров повернулся.

— Сколько?

— Не в номере дело.

— А в чём?

— В том, что вы обе бумаги закроете, а мы обе партии потеряем.

Она подошла к столу.

В руках у неё были две книги. Средней делянки и ближней. Те самые, что она вела с мая, поимённо, по своим бабам, и в которые я за все пять месяцев не вписал ни строчки.

Положила их на стол. Обе. Рядом с двумя бумагами Стожарова.

— Вот эти две партии я разберу, — сказала она. — По снопу. Плешины отдельно. Потоптанное отдельно. Что с плешин — тем и сдадим, третьим сортом, но отдельной строкой.

— Сколько это?

— Восемь дней и двадцать человек.

— Не даю восьми дней, — сказал Стожаров.

— Я не у вас прошу.

Она посмотрела на меня.

— Егор Кузьмич. Если решать опять будешь ты — забирай книги, я их вести не стану. Не в обиде дело. По ним отвечаю я, а решаешь по ним ты.

Клавдия положила рядом