Целина от нас не убежит - Арсений Громов

— Это что?

— Расчёт. Если сдадим обе как есть.

Стожаров прочёл. Отодвинул.

— Не спрашивал.

— Знаю. Пусть лежит.

Стожаров смотрел на книги.

Он их не тронул. Ни одной. И не спросил, что в них.

Тишина стояла долго.

— Аграфена Павловна…

— Вот. Правильно. — Она отступила от стола на шаг. — Аграфена Павловна. По общей ведомости я больше не работаю.

И вышла.

Книги остались лежать, где положила.

Одна в клеёнке. Вторая в оберточной бумаге, подклеенной по корешку.

На верхней с угла торчала закладка — сложенный вчетверо лист. Я его потом развернул. Это был майский протокол правления, тот самый, с её условием, переписанный её рукой.

Стожаров посмотрел на них, потом на меня, и впервые за весь год не нашёл, что сказать.

Глава 21

«Переделать нельзя»

Две книги пролежали на столе правления трое суток.

Их никто не трогал. Клавдия Никитична обходила этот угол стола, как обходят место, где что-то разбилось и ещё не подмели, и раза три за эти трое суток я ловил себя на том, что сажусь боком, чтобы не видеть.

Двадцать первого, в четверг, я поехал к Лобановой.

Ехать было версты полторы, и всю дорогу я перебирал слова, и все слова были негодные, и негодные они были по одной простой причине: словами первую партию обратно не сделаешь. Извинение исправляет отношения между людьми, когда между людьми ничего больше не испорчено. А у нас было испорчено тридцать четыре воза тресты, которую я своим решением превратил из товара в сырьё третьего разбора, и никакое «виноват» этого не трогало.

Дорогу эту я запомнил ещё и потому, что впервые за весь год ехал к человеку, у которого не было ко мне ни одной просьбы: у Круглова я просил денег, у Гречко машин, у Ярцева времени, у Стожарова покоя, а Лобановой от меня не нужно было решительно ничего, кроме того, чтобы я не мешал, — и с человеком, которому от тебя ничего не надо, разговаривать оказывается труднее всего, потому что тебе нечего ему предложить взамен того, что ты у него отнял.

Поэтому я привёз не слова.

Я привёз лист.

На листе был написан проект решения правления, и в нём стояло три пункта, и все три я написал сам, вечером двадцатого, за два часа.

Первый: решение о готовности льняной партии к подъёму, к сдаче и о сроках того и другого принимает звеньевая льняного звена.

Второй: председатель и правление этих сроков не назначают и не переносят.

Третий: партия может быть поднята и сдана в два и более срока с раздельной записью по каждому сроку в книге звена и в накладной.

Двор у Лобановой прибран так, как бывает прибрано у человека, которому некогда: поленница сложена ровно, а к крыльцу от калитки прошло по грязи столько ног, что доски у нижней ступени выбелены. В сенях висела на гвозде та самая мятая связка льна, которую я видел у неё в мае, когда мы уславливались о расценке; за полгода она потемнела, но висела на том же гвозде.

Груня читала стоя, у окна, не приглашая меня сесть, и читала долго, дважды, водя по строчкам пальцем, как читают люди, которым бумага не даётся с одного раза, а потом положила лист на подоконник и придавила его ладонью, будто он мог улететь.

— Тут половины нет.

— Какой?

— Если решаю я, то и отвечаю я. — Она не смотрела на меня. — А тут написано только, что решаю.

Я сказал, что это само собой.

— Само собой ничего не бывает. Само собой — это когда всё хорошо. А когда плохо, тогда лезут в бумагу и смотрят, что там написано.

Она попросила карандаш.

Карандаша у меня не было, был химический, и она послюнявила его и дописала четвёртым пунктом, своей рукой, крупно и с наклоном:

«За качество партии, принятой пунктом, отвечает звеньевая. Ошибка в сроке считается её ошибкой».

И расписалась тут же, под своей строкой, не дожидаясь никакого правления.

— Аграфена Павловна…

— Теперь неси на правление. — Она отдала лист. — И не так неси, что вот, мол, договорились. А ставь на голоса.

Обратно я ехал и думал не про четвёртый пункт, а про то, отчего он мне самому в голову не пришёл.

Пришёл он ей не оттого, что она умнее, и не оттого, что осторожнее. Пришёл он ей оттого, что она в этом деле стоит с той стороны, где отвечают, а я всю жизнь стоял с той, где решают, — и человек, стоящий с моей стороны, пишет бумагу так, чтобы в ней было ясно, кто что делает, а человек с её стороны читает её так, чтобы было ясно, с кого что спросят; и это два разных чтения одного текста, и научиться второму, стоя на первой стороне, нельзя вовсе, а можно только позвать того, кто стоит на второй, и дать ему карандаш.

Правление собралось двадцать третьего, в субботу, в семь вечера.

Я прочёл все четыре пункта и сказал, что четвёртый вписан рукой звеньевой и подписан ею до заседания. Потом рассказал, зачем это, и рассказывал коротко, потому что все и так знали, а те, кто не знал, читали акт восьмого дня.

Возражали двое.

Первым Лыков, и Лыков возражал по существу, и возражение его было то самое, на которое хорошего ответа у меня не нашлось ни в тот вечер, ни позже: если срок сдачи назначает звеньевая, а план сдачи спрашивают с колхоза и с председателя, то выходит устройство, при котором отвечает один, а решает другой, и такого устройства он не любит и любить не станет, потому что видел, чем оно кончается, и видел не однажды.

Я сказал, что четвёртый пункт как раз про это.

— Четвёртый пункт про качество, — ответил он. — А план сдачи — про сроки и центнеры. Это разные вещи, Егор Кузьмич, и ты это лучше меня знаешь после октября.

Вторым Захар Нечаев, и Нечаев сказал прямее:

— Баба будет решать, когда сдавать.

Нечаеву я не ответил вовсе, а Лыкову ответить было нечего, и я это сказал прямо: устройство, при котором отвечает один, а решает другой, действительно нехорошо, и я его знаю с той стороны, с какой узнал в октябре, когда решал я, а отвечать перед пунктом пришлось её волокну и её фамилии