Целина от нас не убежит - Арсений Громов

Помолчала.

— Будем ровнять не количеством. Порядком.

И объяснила.

До того дня сено и корнеплоды выдавали по группам поровну: три группы, три равные доли. Это было просто и всем понятно, и потому так и завели.

А коровы в группах разные. В первой доятся хорошо, во второй похуже, в третьей четыре первотёлки и две старые. И сухостойным, которых к декабрю набралось десятка полтора, столько корма, сколько дойным, не нужно вовсе.

— Дойным больше. Сухостойным меньше. Молодняку своё, отдельно.

— А хватит?

— Не хватит. — Она сказала это прямо, при доярках. — Поэтому корнеплоды пойдут в кормушки. Все.

Тут стало тихо.

Корнеплодов кормового звена сняли осенью с восемнадцати гектаров, и часть их — по решению правления от октября — должна была пойти людям на трудодни, натурой, к Новому году. Про эту часть в Кулигах знали все, и знали давно, и в ноябре бабы уже прикидывали, кому сколько.

— Дарья Пахомовна, — сказал я, — это же людям обещано.

— Обещано. — Она не отвела глаз. — И я это на правлении скажу сама, и объяснять буду сама. Мне их всё равно объяснять, потому что я тут заведую.

Считали при доярках, тут же, мелом на доске.

Три группы. Дойных к декабрю — сорок одна. Сухостойных — шестнадцать. Молодняк отдельно, сорок шесть голов.

До того давали на три группы поровну. Выходило, что шестнадцать сухостойных получали столько же, сколько сорок одна дойная.

Марья Плахина посчитала первой и сказала вслух:

— Так это ж мы сами себя обкрадывали.

— Сами, — сказала Дарья. — С апреля.

Правление собралось восьмого и приняло.

Против был один Нечаев, и Нечаев сказал, что бабам он это объяснять не пойдёт, а Дарья ответила, что и не просят.

Марья Плахина спросила, что она скажет своим.

— То же, что тебе.

— А если не поверят?

— Приведи их в сарай. Пусть посмотрят, что там лежит и сколько. И пусть сами посчитают, на сколько дней этого хватит, если раздать сегодня.

Двоих она в сарай и водила, девятого, при Пестове и при замке. Больше просьб не было.

Порядок выдачи переменили с десятого.

Падение остановилось к двадцатому числу.

Никакого роста не было и быть не могло: в декабре корова, которую месяц недокармливали, прибавить не может, она может только перестать убывать. Это она и сделала.

* * *

Пятнадцатого декабря Клавдия Никитична разложила на столе квитанции.

Раскладывала она их по месяцам, слева направо, и заняли они весь стол до дальнего края, потому что молоко сдают не разом и не два раза в год, как хлеб или лён, а помесячно и круглый год, и квитанций за двенадцать месяцев набирается столько, что их обычно никто и не складывает целиком — их подшивают, сверяют по одной и забывают, а годовой итог по ферме в отчёте выводят из книги, а не из бумажек.

— Егор Кузьмич, тут два счёта. Не путайте их.

И показала.

Одна пачка — сдача по обязательным поставкам. Тут за один и тот же месяц квитанция может быть на такую сумму, что смотреть неприятно.

Вторая пачка — то, что сдано сверх обязательного, закупкой. Тут за то же самое молоко цифры другие, и разница между двумя пачками такая, что её невозможно не заметить, если положить их рядом.

— Оттого мы летом и рвались сдать больше плана, — сказала она. — Не для сводки.

Потом прибавила третье: мясо.

За год колхоз сдал двух выбракованных коров и трёх бычков, и это тоже была отдельная бумага, и деньги по ней пришли в октябре, когда я про них не помнил вовсе.

И четвёртое, мелкое: кожи, снятые с зимнего падежа ещё до меня, проданные весной, и творог, сданный в мае двумя партиями.

Складывала она долго, и складывала не потому, что цифр было много, а потому, что складывать пачками нельзя: за каждый месяц квитанций было по две и по три, и всякий раз надо было смотреть, какая из них по обязательной сдаче, а какая по закупке, и не перепутать, потому что бланки у них одинаковые и отличаются только строкой в углу, на которую при беглом взгляде никто не смотрит.

Она складывала на счётах, потом на бумаге, потом сложила второй раз в другом порядке.

Двадцать тысяч триста сорок рублей.

Сидел я над этим числом довольно долго, и в голове у меня в это время делалось то же самое, что делается у всякого, кто впервые кладёт рядом два своих заработка и видит, что они устроены по-разному.

Шестьдесят восемь семьсот шестьдесят по льну — это годовая работа тридцати шести гектаров, сорока двух человек на тереблении, трёх стлищ, девяти дней разбора под двумя фонарями и одной моей ошибки, которая обошлась хозяйству в двадцать одну тысячу с лишком и которая с точностью до дня записана в книге звена.

Эти двадцать с лишним тысяч по ферме — то, что дают шестьдесят четыре коровы и сорок шесть голов молодняка просто оттого, что их доят каждый день, без праздников и без выходных, и доили их в марте, когда я ещё не понимал, куда сел, и в июне, когда я косил, и в октябре, когда я стоял на приёмном пункте и слушал про две тресты в одном снопе.

Льняные деньги зависели от меня целиком, и в этом было и всё их достоинство, и вся их опасность: одно решение в конце сентября сняло с них треть, и другое решение могло бы прибавить.

Молочные не зависели от меня почти ни в чём, и потому их нельзя было ни испортить одним вечером, ни выправить одним вечером, и в феврале, когда придёт срок платежа, они будут ровно такими, какими были всё лето.

Вторые я в тот вечер посчитал более надёжными, и посчитал правильно.

Домой я пришёл в девятом часу.

Мать поставила щи и села напротив, и я в кои-то веки ел дома, сидя, а не стоя у печки и не на ходу, и она за весь ужин ни разу не помянула, что я похудел, — а она это говорила всякий раз с апреля, и я всякий раз отмахивался.

Нюрка сидела в углу под лампой и переписывала что-то из книжки в тетрадь.

— Нюрк.

— Ну.

— Что пишешь?

— Так.

Мать