Целина от нас не убежит - Арсений Громов

Стол вынесли на середину, а не поставили как обычно у стены, — это Клавдия Никитична велела, и велела затем, чтобы обе ведомости лежали на виду и чтобы всякий, кому вздумается, мог подойти и посмотреть, не дожидаясь конца.

Клавдия Никитична открыла в четверть седьмого.

— Членов артели сто шестьдесят восемь. Явилось сто тридцать семь.

Лыков, сидевший в первом ряду, сказал негромко, но так, что услышали задние:

— Больше двух третей. Хоть правление переизбирай.

Никто не засмеялся.

Читал я ровно час, по часам Клавдии Никитичны.

Начал с прихода, и приход у нас за минувший год вышел такой, какого в Кулигах не слыхали с довоенных лет.

Лён — шестьдесят восемь тысяч семьсот шестьдесят рублей по трём квитанциям.

Молоко и животноводство — двадцать тысяч триста сорок.

Картофель, мелкие продажи и кузница — семь тысяч девятьсот двенадцать.

Остаток на первое марта прошлого года — тысяча двести сорок.

Всего девяносто восемь тысяч двести пятьдесят два рубля.

Зал выдохнул.

Я это услышал не как слова, а именно как выдох — общий, тёплый, семейный, — и в этом выдохе было всё сразу: и то, что за девяносто восемь тысяч можно купить, и то, что за пятнадцать лет таких цифр тут не называли, и то, что сказал их не кто-нибудь, а свой же парень, которого половина зала помнит верхом на чужой лошади.

И я в ту же секунду понял, что это самая опасная минута вечера, и что если я дам этому выдоху хотя бы минуту постоять, то потом не докажу решительно ничего: всякая последующая цифра будет уже не расходом, а отнятым.

Поэтому и не дал.

Я стал читать расход, и читал его подряд, без пауз, называя против каждой строки документ.

Крыша, сбруя, очистка и доставка семян — четыре тысячи девятьсот, по накладным и по договору с шорником.

Текущие производственные платежи — девять тысяч восемьсот восемьдесят, по счетам.

Сельхозбанк — шесть тысяч четыреста, по квитанции от двадцать первого января.

Старые счета поставщикам — пять тысяч двести, по описи, составленной ещё при прежнем председателе и никем не оспоренной.

Неделимый фонд и средства следующей посевной — двенадцать тысяч сто сорок четыре.

Неснижаемый денежный остаток — десять тысяч.

К распределению по трудодням — сорок девять тысяч семьсот двадцать восемь.

К концу этого чтения в клубе стояла та тишина, в которой слышно, как в печке садится полено.

Спросили ещё про трудодни: откуда взялись двадцать восемь тысяч четыреста шестнадцать.

Отвечала Клавдия Никитична, и отвечала она не цифрой, а тем, где эта цифра лежит. За январь и февраль пятьдесят четвёртого — две старые помесячные ведомости, принятые первого марта по описи. Дальше — сорок три субботних листа, первый за первое–шестое марта, последний за неделю по двадцать пятое декабря, и закрывающий лист за двадцать шестое–тридцать первое. Переходную неделю Клавдия разрезала по границе года: шесть декабрьских дней вошли в старый отчёт, первое января — отдельной строкой в новый. Вместе с двумя старыми ведомостями эти сорок четыре листа и дают год.

В недельной подшивке уже пятьдесят три листа: пятьдесят два субботних и один закрывающий, до двадцать шестого февраля пятьдесят пятого, ни одного пропущенного дня. Две старые помесячные ведомости лежат отдельно, в папке годового отчёта. Последние девять листов недельной подшивки, начиная с первого января, лежат за бумажной закладкой и пойдут в следующий отчёт. Всякий, кто хочет, может взять любую неделю и сложить сам, и она принесёт и подшивку, и обе старые ведомости сейчас, если попросят.

Попросили.

Она принесла подшивку — толстую, в оберточной бумаге, — и две тонкие старые ведомости, положила всё на край стола, и за весь вечер подшивку открыли трижды: двое смотрели свои строки, а один, старик из-под Заречья, листал долго и ничего не искал.

Потом я взял вторую ведомость.

— Это не деньги. Это хлеб.

И прочёл натуральную: приход тысяча пятьсот сорок девять и три, расход тысяча пятьсот тридцать три, остаток шестнадцать и три.

— Шестнадцать центнеров. На сто с лишним дворов. До нового урожая.

Обе ведомости так и лежали раскрытыми, и я их не убирал до конца.

По приходу не спросили ничего.

Все вопросы пошли по расходу, и это было правильно, и я к ним готовился весь февраль, а к трём из них не приготовился вовсе.

Спросили про пять тысяч двести старым поставщикам: отчего платим по описи, составленной при Кобылине, и точно ли там всё наше. Клавдия ответила, что опись эта лежит с пятьдесят второго года и что за три года её никто не оспорил, а кто хочет — пусть посмотрит сейчас, она тут.

Смотреть подошли двое. Один смотрел долго.

Спросили про девять восемьсот восемьдесят текущих: не много ли. Много, ответил я, и назвал, что в них входит, и на слове «керосин» кто-то в третьем ряду сказал: «А без керосину ты бы, Егор Кузьмич, ночью не ездил», — и на этом вопрос кончился.

А третий вопрос был про лён, и его задала не баба и не старик, а Захар Нечаев, который в октябре голосовал против Груниного условия: если бы первую партию приняли не по ноль семьдесят пять, сколько бы вышло на трудодень?

Клавдия ответила не считая.

— Два рубля сорок копеек.

— Вы что же, считали? — спросил Нечаев.

— Считала. В ноябре.

Она объяснила, откуда: первая партия против двух других недодала двадцать одну тысячу двести сорок рублей, из них часть ушла бы в неделимый фонд, а остальное — сюда, на трудодень.

Шестьдесят пять копеек разницы.

Я эти шестьдесят пять копеек назвал вслух, и назвал число — двадцать седьмое сентября, — и сказал, что решение было моё и что оно записано в акте, который кто хочет может прочесть.

Зал это выслушал молча и к вопросу больше не возвращался ни разу.

* * *

Про десять тысяч заговорили в восьмом часу.

Заговорил не тот, кого я ждал. Ждал я Нечаева, а поднялся Аким Шумков — тот самый тракторист МТС, что сеял нам Гарь в мае и за которым с прошлой весны лежит материал по трём ведомостям.

— Егор Кузьмич. Десять тысяч — это сколько на трудодень?

Клавдия ответила, не поднимаясь:

— Тридцать пять копеек.

— Тридцать пять копеек, — повторил он в зал. — С рубля семидесяти пяти было бы два