Целина от нас не убежит - Арсений Громов

— Третий вечер так.

Я больше не спрашивал.

Про то, что мы сдали по обязательной сдаче и что сверх неё, Клавдия вывела отдельной строкой, и строка эта меня удивила: сверхплановой сдачи за год набралось меньше трети.

— Мало.

— Мало, — согласилась она. — А в прошлом году её не было вовсе.

И прибавила то, что я до тех пор не связывал: сверхплановое пошло только с июня, то есть ровно с того месяца, когда Дарья завела книгу надоя по группам и стала гонять доярок за пропущенную дойку.

Двадцатого декабря, в понедельник, из Осташина привезли пакет, и привёз его не Стожаров и не шофёр районной полуторки, а мальчишка со станции, тот самый, что в июне приносил записку Гринберга, и взял он за это, как и в июне, ничего.

Пакет был не тот, которого я ждал.

Он был из районной прокуратуры, и в нём стояло требование: представить подлинники трёх ведомостей за сорок девятый — пятьдесят второй годы, тех самых, по которым весной прошлого года заводили дело, и представить их к годовому счёту, не позже пятнадцатого февраля.

Подлинники. Не копии.

А копии с них Клавдия Никитична снимала в феврале, когда я ещё был механиком и знать не знал ни про какие ведомости.

Глава 23

«Старый долг»

Подлинники мы повезли пятого января.

Клавдия Никитична собирала их два дня и собирала так, будто отправляла не бумаги, а живых людей: переложила листы чистой бумагой, прошила папку суровой ниткой и на обороте последнего листа написала карандашом, сколько всего листов и с какого по какой номер.

— Зачем это?

— Затем, что через год я не хочу вспоминать.

В районной канцелярии нас принял секретарь — молодой, в нарукавниках, с чернильным пятном на среднем пальце, и с ним у нас вышел разговор, которого я не ожидал.

Он открыл папку, пересчитал листы, сверил с запиской Клавдии и стал писать опись.

Написал так: «Ведомости колхоза „Путь Ильича“ за 1949–1952 гг., три штуки, в одной папке».

Клавдия попросила переписать.

— Как переписать?

— По листам. Каждый лист с номером и с датой, какая на нём стоит.

Секретарь посмотрел на неё, потом на папку, потом на часы.

— Это сорок с лишним листов.

— Сорок четыре.

— Вы понимаете, сколько это писать?

— Понимаю. Я вам и напишу.

Я тогда не выдержал и спросил её тихо, зачем это нужно, раз папка всё равно прошита и листы сочтены.

— Затем, что папку расшивают, — сказала она, не поднимая головы. — В сорок седьмом у нас так пропал один лист из четырнадцати. Папка была прошита. Опись была на папку.

На вопрос мой, чем это кончилось, она ответила, что доказывать оказалось нечего: лист был, листа нет, а по описи значится «документы в одной папке».

И написала.

Писала она час с четвертью, и я всё это время сидел на лавке в коридоре и смотрел, как за окном мело, а секретарь ходил мимо два раза и на третий принёс ей чернил.

Когда опись была готова, он её прочёл целиком и, надо отдать ему должное, не стал спорить: расписался, поставил печать и отдал второй экземпляр нам.

— Копии-то у вас есть?

— Есть.

— Так вы их подпишите. Чтобы у вас было чем закрывать год.

Клавдия отложила перо.

— Подписать копию — это как?

— Ну, чтоб как подлинник. Люди-то те же расписывались.

— Те же, — согласилась она. — Только расписывались они в пятидесятом. А я подпишу в пятьдесят пятом.

— Так вы за них и не расписывайтесь. Вы заверьте.

— Заверить — заверю.

И заверила: на каждой копии написала «копия верна», поставила дату, свою подпись и попросила секретаря расписаться в том, что подлинники он принял и что копии сняты с них при нём.

Он расписался.

Разница между «заверить» и «подписать» в тот день казалась мне мелочью, и я даже подумал, что Клавдия Никитична переусердствовала.

Через два месяца выяснилось, что вся наша зима стояла на этой разнице.

Подлинники увезли.

Дело не закрыли и не открыли заново; никто нам не обмолвился о том, чем оно кончится и когда, и Кобылина в тех бумагах я не увидел ни разу — там были только цифры, подписи и даты, и разбираться в них полагалось не нам.

* * *

Десятого января Клавдия Никитична попросила у меня целый день.

Я принёс ей денежный проект — тот самый, над которым сидел с Нового года, — и она взяла его, посмотрела и положила на угол стола, обложкой вниз.

— Прежде денег, Егор Кузьмич, сойдёмся по зерну.

И развернула вторую ведомость.

Ведомость эту она сводила с двадцатого декабря, и я про неё знал, но целиком до того дня не видел, потому что она не давала и всякий раз отвечала одно и то же: пока не сойдётся, показывать нечего, а показывать несошедшееся — значит потом всю зиму объяснять, отчего оно поменялось.

Устроена она была не как касса, а поперёк кассы: слева приход в центнерах, справа расход в центнерах, и ни одной цифры в рублях, и оттого лист этот, исписанный тем же почерком и теми же чернилами, читался как чужой язык, на котором про то же самое хозяйство говорят совсем другое.

Теперь сошлось.

Приход зерновых за минувший год у нас вышел тысяча пятьсот сорок девять центнеров с тремя десятыми.

Из них с обычного клина, того, что взяли машиной вовремя, — тысяча три с двумя десятыми. С прямостоячего, убранного руками и конными жатками в сентябре, — двести девяносто пять с восемью. С полёглого — сто пять с четырьмя. С Гари — сто четырнадцать ровно, и это те самые две строки, девяносто и четыре плюс двадцать три и шесть. С соседней отвальной полосы — двадцать одна и девять. И девять центнеров с разделительных лент, которые мы осенью не отнесли никуда и которые тут наконец нашли своё место: отдельной строкой, как смешанное.

Дальше пошёл расход, и расход этот Клавдия читала вслух, а я записывал за ней и, признаться, злился, потому что каждая строка отнимала, и отнимала не у кого-нибудь, а у той единственной цифры, ради которой я весь год держался, — у той, что должна была прийтись на трудодень; и злость эта была совершенно не по адресу, потому что читала она