Целина от нас не убежит - Арсений Громов

И сел на место.

Больше он не прибавил ни слова, и прибавлять не понадобилось: зал посчитал это сам, считал минуты две, и по этому счёту было слышно, что тридцать пять копеек тут не мелочь.

Я сказал, для чего этот остаток, и говорил минут пять, и говорил, как мне казалось, толково: про апрель, в котором придётся покупать льняное семя, потому что своего у нас нет и не будет; про май, в котором за очистку семян бабам надо платить деньгами, а не бумажкой; про то, что первая же работа весны требует наличных прежде, чем что-нибудь придёт в кассу.

Меня выслушали и не поверили, и не поверили не мне лично, а самой этой речи, потому что речь эту в том же клубе, с того же места и почти теми же словами они слышали пятнадцать лет подряд, и всякий раз деньги, оставленные на весну, к весне куда-нибудь девались, и никто никогда не приходил объяснять куда.

И тут поднялся Лыков.

Он вышел к столу и повернулся к залу.

— В сорок девятом тут раздали всё до копейки. В мае за очистку семян платили распиской. У кого та расписка цела — поднимите руку.

Руки не поднял никто, и в этом «никто» было больше, чем в любом ответе.

Он подождал и кивнул Клавдии на строку резерва.

— Оставьте десять тысяч. Вот и весь мой счёт.

Голосовали в половине девятого, поднятием рук, и Клавдия Никитична считала стоя, вслух, по рядам, и один ряд пересчитала дважды, потому что сбилась на стоявших в проходе.

Считала она долго, и всё это время в клубе никто не разговаривал, и было слышно, как в сенях кто-то опоздавший спрашивает, за что голосуют, и как ему отвечают шёпотом.

За то, чтобы разделить резерв, — пятьдесят восемь. Против — семьдесят один. Воздержались восемь.

Тринадцать голосов разницы.

Резерв сохранили тринадцатью голосами, и я, честно сказать, ждал худшего — и, если говорить совсем честно, ждал его с чувством, признаваться в котором совестно: мне было бы легче, если бы зал сам отобрал у меня этот резерв, и тогда весной я мог бы сказать, что предупреждал.

А потом я прочёл последний раздел доклада.

Прочёл его как написано, две строки подряд, без ничего между ними.

Денег на трудодень за минувший год — один рубль семьдесят пять копеек.

Старого хлеба за 1952–1953 годы, не выданного людям, — семьсот восемьдесят центнеров.

И прибавил третье, о чём в докладе не было: что сверх денег на трудодень приходится сто восемьдесят граммов зерна и килограмм восемьсот тридцать граммов картофеля, и что это всё, что позволил натуральный баланс.

Встал Савелий Иванович.

Ему семьдесят четвёртый год, он теребил у нас в сентябре все девять дней и взял тогда больше меня.

— Егор Кузьмич. Мне в пятидесятом не додали одиннадцать центнеров.

— Ваши одиннадцать в эти семьсот восемьдесят не входят. Они в старой книге отдельной строкой.

— Оно записано?

— Записано. И в протоколе сегодня будет записано, поимённо, по годам.

— Это хорошо, — сказал он. — А когда?

Вот тут я и не нашёл ответа. На семьсот восемьдесят центнеров был график, начинавшийся с урожая пятьдесят пятого года. На его одиннадцать — только старая запись.

— До десятого марта сверим её по книгам и вынесем отдельно на правление. Дату выдачи сейчас не назову.

Савелий Иванович выслушал и сел.

И уже сидя прибавил:

— Мне семьдесят четвёртый.

Я не ответил ничего, потому что отвечать на это было нечем, и всякий ответ был бы хуже молчания.

В протокол записали и это.

* * *

Выдавали двадцать седьмого и двадцать восьмого.

Стол в правлении. Касса. Клавдия Никитична и Настасья Прокофьевна как второй счёт. Ведомость.

Порядок выдачи Клавдия взяла из итоговой поимённой ведомости, собранной из субботних листов, которые висели на стене с шестого марта. Не по алфавиту, не по возрасту, не по звеньям. Как в итоговой ведомости — так и в очередь.

Первой в ведомости стояла Марья Плахина.

Стояла она там первой не по времени приёма: на ферму её приняли с первого апреля, и трудодней за март у неё не было. Когда Клавдия собирала годовой список по разделам, бригадир первым передал ей ферму, а в ферме первыми стояли доярки.

— Плахина Марья Ивановна. Триста восемьдесят шесть трудодней.

Клавдия отсчитала и подвинула по столу.

Шестьсот семьдесят пять рублей пятьдесят копеек.

Марья взяла и стала пересчитывать, и пересчитывала при всех, не торопясь, губами, и, пересчитав, сложила и пересчитала второй раз.

Никто её не поторопил.

Потом она расписалась — расписалась долго, — писать ей приходится нечасто, — и деньги положила не в карман, а за пазуху, и придержала рукой снаружи.

— Серёге напишешь? — спросила Дарья.

— Напишу, — сказала Марья.

— Что напишешь?

Марья подумала.

— Что дали.

Дальше пошло быстро.

Клавдия называла фамилию и число трудодней. Настасья Прокофьевна повторяла число вслух. Клавдия отсчитывала. Получатель пересчитывал. Расписывался.

Купюры были разные, и мелочь кончилась к обеду первого дня, и за мелочью Пестов ездил в Осташино, и вернулся во втором часу, и до его возвращения выдавали только тем, у кого сумма выходила без копеек.

Очередь стояла в сенях и на крыльце.

Заходили по одному. Кто с шапкой в руках, кто в шапке. Расписывались по-разному: одни быстро, другие ставили крест, и за крест расписывался кто-нибудь из своих, и Клавдия каждый раз спрашивала, кто именно, и записывала.

Двое отказались брать при людях и попросили вынести. Клавдия не вынесла.

— У меня касса, а не разноска. Тут и берите.

Взяли тут.

Одна женщина пересчитала трижды и сказала, что не сходится. Пересчитали при ней вчетвером. Сошлось.

Она извинилась. Клавдия сказала, что извиняться не за что и что считать надо всегда.

Лобанова Аграфена Павловна — четыреста шестьдесят восемь трудодней, восемьсот девятнадцать рублей. Взяла, расписалась, не пересчитывала.

Гущина Дарья Пахомовна — четыреста пятьдесят два, семьсот девяносто один.

Мокеев Александр, подросток, — восемьдесят четыре трудодня, сто сорок семь рублей. За него расписалась мать, а деньги он взял сам и держал в руке всю дорогу до дверей.

Савелий Иванович — сто шестьдесят восемь трудодней, двести девяносто четыре рубля.

Ветлугин Егор Кузьмич — четыреста два трудодня, семьсот три рубля пятьдесят копеек.

Я расписался в той же ведомости, между Ветлугиной Прасковьей Тимофеевной и Гущиным Всеволодом, за которого получала мать, и никакой отдельной строки у меня не