Владимир Татлин - Анатолий Анатольевич Стригалёв

Не хотелось обращать внимание на некоторые странные симптомы: то секретарь, согласившийся председательствовать, уведомил очень заранее, что будет нездоров; то на защите солидной и несомненной докторской диссертации, недели за три до назначенного вечера, ныне покойный, но в своем роде бессмертный В.С. Кеменов устроил демонстративный разнос только лишь за упоминание Башни Татлина и отзывов о ней Н.Н. Пунина без критических отмежеваний от того и другого со стороны диссертанта; то вообще поползли непонятные слушки, что вечер всё равно может не состояться.

И правда: за день до срока он был отменен (до сих пор неизвестно кем, но чьи полномочия в делах такого рода для администрации ЦДХ были совершенно несомненны и даже как бы священны). Мне об отмене сказали по телефону во второй половине дня 24 декабря в ответ на мой заранее условленный звонок, уточнявший несколько последних этикеток для развешивавшейся уже «документальной выставки». Мотивы отмены не назывались. Администрации было предложено самой выкручиваться перед получившими пригласительные билеты – сваливать на технические причины или как угодно.

Какой начался отбой по всем линиям! Никто ничего не знал, но струсили – единодушно. Намекали или выражали уверенность, что окрик раздался с самого верха. Высокопоставленные, причастные в чем-либо к подготовке люди по своим каналам разузнавали, но безрезультатно: их еще более высокопоставленные собеседники сами не были в курсе (делают вид, что не знают, – решали спрашивавшие), но никто из них не отрицал возможной причастности к делу кого-то самого-самого…

На инициаторов и участников подготовки вечера смотрели как на безответственных людей, втянувших всех других в опасную аферу: «да отстаньте вы, и без вас тошно».

Пришлось – недель через пять, когда оторопь несколько улеглась, – писать второе письмо, уже не в Секретариат СХ (предполагаю, что запрет был организован Кеменовым с согласия тогдашнего руководства СХ СССР), а на имя М.С. Горбачёва. Знающие люди подсказали, как его надежно передать, другие этот способ осуществили. Снова слухи и вопросы: «Говорят, вы письмо Горбачёву написали? Ну-ну».

Владимир Татлин. Матрос. 1911. Холст, темпера. 71,5×71,5 см. Иллюстрация из книги Ю.В. Молока «Татлин. 100 лет со дня рождения» Москва, 1985

Осталось номенклатурной тайной, кто запретил вечер и кто его повторно разрешил. Напечатали новый билет, и юбилейный вечер к столетию В.Е. Татлина успешно прошел 18 мая 1986 года – менее чем через полгода после календарной даты.

Несомненная победа! Но ведь бессмысленна была сама борьба, навязывавшаяся неизбежно и поглощавшая массу сил.

Разрешение московского вечера возродило некоторые другие юбилейные проекты: Ленинградский университет провел татлинскую научную конференцию; в Пензе, после получения в конце 1986-го «документальной выставки» от СХ, весной 1987-го состоялся цикл мероприятий. Главным была выставка Татлина, пополненная местными материалами и серией реконструированных объектов. Она сопровождалась чтением докладов о Татлине и реконструкцией двух сцен из татлинской постановки «сверхповести» В. Хлебникова «Зангези» (исполнители – студенты под руководством Д. Димакова). Для каталога пензенской выставки и была очень уместна статья о годах обучения Татлина.

Выражение «университеты» – одно из распространенных советских языковых клише, использовавшихся по делу и без дела, – в данном случае представляется правомерным: во-первых, воспитание и формирование личности Татлина происходило под воздействием многих и разнородных факторов; во-вторых, сам художник использовал это клише применительно к своей биографии. Например, характеризуя в своем «Жизнеописании» кипучую предреволюционную деятельность русского художественного авангарда, он утверждал: «Это тоже были для нас наши университеты» (Ж, VIII) [413].

Общеизвестно и общепризнанно, что В.Е. Татлин – если воспользоваться еще одним недавним ходовым клише – был «художником нового типа». Но что это значит? и откуда взялась его «новизна», как она зародилась и формировалась? составляла особенность его личности или сложилась под воздействием обстоятельств? О годах учебы В.Е. Татлина известно очень мало, главным образом по его собственным анкетам, устным рассказам и пр. В соответствии с этим в литературе перечисляются, с некоторыми вариантами в деталях, следующие факты: обучался в Харьковском реальном училище, затем – в Московском училище живописи, ваяния и зодчества (УЖВЗ), в Пензенском художественном училище (ПХУ), а в 1909‒1910 годах – снова в УЖВЗ, в мастерской B.А. Серова и К. А. Коровина; в 1913–1914 годах в Париже посещал мастерские художников Ле Фоконье и Метценже, был в мастерской Пикассо. Такая биография (за исключением самой последней детали) была вполне типичной для многих художников татлинского поколения, включая обучение у названных им художников-педагогов как Москвы, так и Парижа. Но сказанного мало, и оно во многом неточно – по фактам и в принципе. Татлин всегда был склонен к мистификациям и, рассказывая о необычайных обстоятельствах своей жизни, действительных или вымышленных, учебную часть биографии почему-то захотел иметь как раз обыкновенную: такую, как у многих. Почему так произошло, можно представить: у Татлина всё было необыкновенным, начиная с произведений, конечно. Необыкновенность служила поводом отлучать Татлина от искусства. Поэтому он хотел иногда выглядеть вполне обыкновенным, хотя бы прошедшим такую точно школу, как многие [414].

За последние годы удалось многое прояснить, уточнить, пересмотреть в его творчестве. Но тут активно проявилась тенденция, которая вместо татлинских мистификаций и розыгрышей творит новую, как бы научно обоснованную легенду о Татлине.

Поэтому исследование конкретного и действительного контекста формирования художника, особенно неизученного, а именно таким остается Татлин, представляет особый интерес.

Попробуем свести воедино, что удалось выяснить о годах формирования Татлина.

В не опубликованном на русском языке автобиографическом «Жизнеописании» (писалось в 1952‒1953 годах, незадолго перед смертью) Татлин неоднократно обращается к этой теме и начинает со следующего:

С детства у меня была склонность к рисованию (с семи лет). Я дома везде постоянно царапал карандашом по бумаге и очень любил этим заниматься. К науке же в том возрасте тяготения не имел. Причиной чего (я теперь думаю) были частые побои отца за мою неуспеваемость в школе. По окончании начальной школы я был отдан в реальное училище (Ж, V).

Детство – наиболее неясная пора в биографии Татлина. Вместе с тем сам он всегда считал, что детство – прежде всего раннее сиротство после смерти матери и, через несколько лет, побег из отцовского дома – определяющим образом повлияло на всю его жизнь.

Семья Татлиных (в той ее ветви, которая нас интересует) [415] – потомственные орловские дворяне, домовладельцы в городе, имевшие какое-то родовое гнездо в Орловской губернии (вероятно, в с. Гостиново, недалеко от железнодорожной станции Еропкино) [416].

Отец художника Евграф Никифорович Татлин (до 1860–1904) окончил орловскую военную гимназию Бахтина (шестой кадетский корпус), а в 81-м – механическое отделение Санкт-Петербургского практического Технологического института им. имп. Николая I