Подонки. «Молись и проси» - Кейт Блейз

— Я не умею.

— Ты много чего не умеешь — например, нормально просить, спать без ножа у кровати и говорить людям, что волнуешься, без угроз похищения.

Он выдыхает, почти смеётся, но звук ломается.

— Сэйдж, я не хочу быть им.

— Тогда не будь.

— Это не так просто.

— Я знаю.

— Ты не знаешь.

— Может, и не знаю, но я знаю, что ты слушаешь меня даже тогда, когда хочешь запереть в сейф, знаю, что сегодня ты не тронул меня, когда мог, знаю, что ты остановился, когда я сказала. Значит, в тебе есть что-то кроме него.

Он смотрит на меня так, будто это больнее удара.

— А если этого мало?

Я наклоняюсь ближе, касаюсь лбом его лба, чувствую его дыхание на губах, солёный запах крови, дрожь в его руках.

— Тогда я буду орать на тебя, пока станет достаточно.

Он закрывает глаза.

— Ты останешься?

Я хочу сказать что-то язвительное — про отсутствие такси из комнаты с трупом, про плохой сервис, про то, что после убийства родственников обычно неловко уходить без прощания. Ни одно слово не выходит.

— Да.

Его руки резко тянут меня к себе. Я вздрагиваю от боли в щеке, и он сразу ослабляет хватку — даже сейчас, в этой луже крови, он слышит.

— Смотри на меня, — говорю я. — Он больше не командует.

Нокс молчит.

— Слышишь? Он мёртв. Его голос будет лезть в твою голову, потому что ты привык, но он уже ничего не может сделать сам.

— Я могу сделать за него.

— Можешь. Поэтому будешь сначала приходить ко мне.

Его взгляд темнеет.

— Ты хочешь держать поводок?

— Я хочу, чтобы ты не превратил мою жизнь в кладбище.

— Я уже принёс смерть к твоим ногам.

Я смотрю на тело его отца, на катану, на кровь.

— Сегодня я принесла.

Он вздрагивает.

— Не говори так.

— Это правда.

— Я должен был защитить тебя.

— Ты защитил. Там, у отеля. А здесь я защитила нас.

Нокс закрывает глаза, и по его лицу снова течёт слеза. Я вытираю её пальцем.

— Не смей тонуть в нём, — шепчу я. — Я не убивала твоего отца, чтобы ты полез за ним в могилу.

Он открывает глаза.

— Что ты хочешь от меня?

— Сейчас?

— Да.

Я смотрю на него — на разбитую губу, на кровь у брови, на мальчика, которого никто не забрал, на мужчину, который мог стать хуже отца и всё же лежал рядом со мной ночью, боясь тронуть без разрешения.

— Дыши.

Он смотрит так, будто я сказала глупость.

— Нокс.

Его грудь поднимается и опускается.

— Ещё.

Он слушается. Комната медленно возвращается в реальность: оружейная, пол, кровь, мёртвый отец, мы на коленях, как два идиота, которые только что разрушили старый мир и не придумали новый.

— Я люблю тебя, — говорю я. Слова выходят хрипло, почти зло. — Не как нормальные — у нас с этим швах, — но люблю. И если ты сейчас скажешь что-то тупое, я ударю тебя, несмотря на твою трагедию.

Он смотрит на меня долго, потом его рука ложится мне на затылок — осторожно, будто я могу сломаться.

— Повтори, — просит он.

— Нет.

— Сэйдж.

Я сглатываю.

— Люблю тебя.

Он закрывает глаза и прижимается лбом к моему лбу.

— Ты моя.

Обычно я бы огрызнулась, но сейчас сил нет, да и правда стала слишком страшной, чтобы прятать её за принципами.

— Да, — говорю я. — Но теперь по-моему.

Его губы дрожат, в этом жесте почти улыбка и почти боль.

— Командуешь?

— После сегодняшнего? Да.

Он смотрит на меня и впервые за эту ночь видит не отца, не труп, не старый приказ — меня. Я целую его сама, осторожно, губы касаются разбитой кожи, он вздрагивает, но не отстраняется. Поцелуй солёный, горький, с привкусом крови и страха, в нём нет победы — только мы, живые, испуганные, связанные тем, что уже нельзя отмыть.

Нокс обнимает меня сначала сильно, потом вспоминает и ослабляет руки. Я вцепляюсь в его рубашку, чувствую пульс у него на шее. Отец этого пульса уже не имеет.

— Не отпускай, — шепчу я.

Он сжимает меня так, будто я — единственное, что осталось у него настоящего.

— Никогда.

За спиной лежит его отец. Перед нами нет дороги, которую можно назвать чистой. Внизу, возможно, уже едут Хантер и Рид. Где-то за стенами этого дома люди его отца ждут приказа, который больше никто не отдаст. Я закрываю глаза и держусь за Нокса. Он больше не принадлежит мёртвому человеку. Пока он дышит в мои волосы и слушает мой голос, он здесь.

Эпилог

Сэйдж

Год спустя

У бабушки Нокса всегда пахнет яблоками, мукой и чем-то тёплым, от чего у меня внутри каждый раз происходит сбой. Я выросла в доме, где дорогие свечи меняли по сезону, а цветы в вазах выглядели так, будто их нанял дизайнер. Там тоже было красиво. Здесь иначе. На кухонном столе лежит скатерть с маленьким пятном от вишнёвого варенья, у окна стоит радиоприёмник, на подоконнике сохнут травы, а дед Нокса ругается на чайник так, будто тот лично испортил ему утро.

— Он опять свистит раньше времени, — бурчит дед, снимая чайник с плиты.

— Это чайник, Артур, — говорит бабушка, раскатывая тесто. — У него одна работа.

— Вот пусть делает её правильно.

Я сижу за столом и давлю улыбку в чашку. Нокс стоит у окна с телефоном в руке и выглядит так, будто попал в чужую бытовую магию. Он почти привык, но каждый раз, когда бабушка кладёт ему в тарелку лишний кусок пирога, у него на лице появляется та же осторожность, что у человека, которому протягивают нож рукоятью вперёд. Он учится медленно, с внутренним сопротивлением. Нормальный психолог купил бы себе дом у моря от такого клиента, но Нокс учится.

— Нокс, — зовёт бабушка. — Ты опять не ешь.

Он отрывается от телефона.

— Ем.

— Ты смотришь на тарелку. Это разные вещи.

Дед ставит чай на стол и садится напротив меня.

— Он в детстве тоже так делал?

Бабушка замирает на секунду, но быстро возвращает руки к тесту.