Чудеса - Лев Прыгунов

Бак оказался полным, машина прекрасно завелась, и я поехал ставить её на стоянку Малого Театра, которая была рядом с Белорусским вокзалом. А в двух кварталах от вокзала – «моя» милиция, и я побежал туда. «Я нашёл свою машину! – закричал я – Можете снимать её с поиска!» Один из офицеров в ответ возмущённо, даже чуть не яростно, закричал: «Как нашёл?! Где нашёл?!» А из другой комнаты какой-то молодой мент громко сказал: «Иван Петрович! Да мы же эту машину в поиск не ставили!»

Вот тебе и «гаишники»! Так что мой сын оказался прав.

А в Париже я, кажется, весь этот месяц был единственным художником, который работал на «пленэре»! И я смеялся до слёз, когда в саду Тюильери меня издалека видели японские туристы, и, как стада, бежали ко мне с восторженными криками, чтобы сфотографироваться со мной, как с «настоящим французским художником»!

Моё занятие живописью, со временем ставшее профессиональным, оказалось для меня наиболее важным чудом во всех отношениях: и в материальном, и в трансцендентном, и ещё ближе подвинуло меня к моей основной цели – обретению полной внутренней свободы. Плюс пенсионный возраст и какая-никакая пенсия – живи и наслаждайся! И тут происходит новое чудо, совершенно для меня неожиданное – страстное увлечение поэзией, хотя оба чуда были подготовлены по какой-то неведомой причине явно благосклонной ко мне Дамой – красивой и доброй, по имени СУДЬБА!

Брать уроки рисования и живописи я стал в 13 лет у талантливой (по воспоминаниям) советской художницы, оставшейся в Алма-Ате после эвакуации из Москвы в 1942 году. Ни имени, ни фамилии её я не запомнил. У нас была группа из пяти-шести детей, и мы осень и зиму разбирали и писали темперой натюрморты, а весной стали ходить на природу и писать маслом пейзажи. И однажды Елена Петровна, (или Ольга Ивановна) сказала нам, что на следующем занятии мы, наконец-то, «возьмёмся за человека – лицо и фигуру». Но когда в следующую субботу мы пришли к ней в мастерскую, на двери была записка с извинением, что она вынуждена уехать назад в Москву. Так я остался «без человека», и всю свою жизнь пишу только натюрморты и пейзажи!

Что же касается стихов, то я на них стал обращать внимание только из-за моего восторга перед Лермонтовскими персонажами. И когда в десятом классе я страстно влюбился в Лиду Шишкину, мою одноклассницу, я написал свои первые стихи, посвящённые ей, с явным (насколько мне помнится) влиянием Лермонтова! Но – после десятого класса Лида Шишкина уехала из Алма-Аты, и моя ещё эмбриональная Муза, вероятно, последовала за ней. И только через десять лет, оказавшись в уникальной компании по-настоящему уникальных людей – поэтов, литераторов и художников, я почувствовал у себя под ложечкой странный и неведомый до той поры трепет! И написал несколько неуверенных, но уже «культурных» стихов. Но крепнущая дружба с гениальными Иосифом Бродским, Евгением Рейном, Владимиром Уфляндом, Михаилом Ерёмином и Олегом Григорьевым почти полностью исключила из моей жизни саму идею стихосложения, потому что представить себя в этом блистательном ряду мне было невозможно. И лишь когда…

… И лишь когда мои друзья-поэты

по очереди стали отбывать

в свои стихи, поэмы и куплеты,

ко мне ночами стала прилетать

О! Наконец-то! Муза! Но не птичкой!

Не ангелом, не девочкой с косичкой,

а жадной Гурией – на вид вполне приличной –

с косой у пояса: Погибель!

Бездна!

Блядь!

Но и тут не обошлось без чудес (для меня!): как у всех поэтов, в моих стихах как-то само собой соединились мои главные идеи и темы, которыми я жил последние двадцать лет: Живопись, Смерть, Свобода и полное Неприятие лжи, беззакония и насилия. Вот

несколько примеров:

Я проморгал свою жизнь,

потому что ни разу не поднял

то, что под ноги мне

подсовывал старый суфий

(он же – Господь, как потом я понял)

каждый раз, когда я проходил

по узкому мостику через пропасть

и боролся со страхом,

стараясь пройти по нему, не горбясь.

Но, предчувствуя близость Бога

и обливаясь блаженно слезами,

я себе говорил: не пройти ли мне этот мостик

с зажмуренными от счастья глазами?

И всегда проходил, как слепец,

за спиной оставляя дарованное мне Чудо,

слыша только смущённой душой

насмешливый шелест

откуда-то сверху – ОТТУДА!

Тост

Я ствол сосны седой и красный

прозрачной масляною краской

переношу на чистый холст

(он плотен и совсем не толст).

А вечером под звуки Листа

первейшему из сезанистов

провозглашаю Славный Тост:

За живопись и жизнь Сезанна!

За чудо видеть осязаемо

вибрации тончайших волн

(чего любой другой лишён)!

За синь валёрных переходов,

за музыку цветных аккордов,

которыми владел лишь ОН!

_______

ЛЮБОВЬ К ФРАНЦУЗСКОЙ ЖИВОПИСИ

Осенний парк – оранжевый и синий

(его под утро написал Сислей) –

и перламутром серебрится иней

в лучах пустых аллей.

Раздался мягкий цокот конной пары –

Сиреневые тени на песке

напомнили лиловый свет Луары

и замков отражения в реке.

На берегу «французская корова»

жуёт свой сочный завтрак на траве…

Ах, если б можно было! – Мы бы им Перова,

они бы нам – Сезанна и Монэ!

_______

ПАЛИТРА ОСЕНИ

Палитра осени скромна:

Мышиная, сорочья, лисья…

Когда ты смотришь утром на

кристаллы инея на листьях,

голландской живописи нить

сверкает в переливах тона,

и сразу хочется купить

кистей, холста, или картона,

белил слегка на облака,

две охры, кобальт, кадмий красный,

и ты остался на века

этюдом осени прекрасной.

_______

Так вот ты где, осенний мой пейзаж!

За книжным шкафом – грязный и потёртый:

сарай, тропинка, дерево, гараж…

В пыли и хламе ставший натюрмортом.

Холст провалялся там пятнадцать лет!

А шкаф как дом – с химерами и львами,

да книг с полтонны – сдвинуть силы нет, –

он вылез сам из-под него углами!

Сарай прогнил, дорожка заросла,

а дуб зазеленел, как будто летом.

Гараж открыт, и голова осла

торчит в углу моим автопортретом.

_______

ЛЕНЬ ТВОРЦА

Благословенна лень творца!

Когда потворствует он лени,

то, словно пленник из дворца,

на волю вылетает Гений.

А у художника в уме,

ещё расслабленном и сонном,

в полупрозрачной полутьме

неясных лиц и слов колонны

теснятся важно в ряд один,

и он с восторгом вырывает

из этих призрачных картин

всё то, что после вырастает

в «Онегина», Давида, шпиль

Адмиралтейства, Мону Лизу…

Ну, вот и всё. И снова штиль.

И снова сон, тоска, капризы…

И Гений