Моё немое кино - Евгений Альбертович Мамонтов

– Да нет… – сказал я. – Не очень. Сейчас я гляну счетчик, там…

Я нашел фонарик и проверил тумблеры, поднял один из них вверх, в квартире зажегся свет.

Герда Николаевна рассказала, что мой папа улетел вечерним рейсом, что он в спешке потерял свой телефон, что там он купит новый и позвонит мне. Я кивал, улыбаясь. Я заметил, что когда разговариваю со взрослыми, то всегда улыбаюсь из вежливости, если это не учителя. С учителями можно нормально разговаривать, по-деловому. Герда Николаевна все повторила еще раз, уже другими словами, как это часто делают люди, и я уже не улыбался, только кивнул пару раз. Видимо, ей хотелось правильно выполнить поручение моего отца, и она проверяла себя, не забыла ли что-нибудь.

– Да. Я понял, – сказал я, видя, что она не знает уже, о чем говорить, и готова начать по третьему разу.

– Ты не боишься один?

Я усмехнулся.

Смотрел из окна, как во дворе разворачивается ее «Лансер». Потом почистил зубы и на секунду все-таки задержал руку на выключателе – гасить свет или нет.

* * *

Все. Паста в ручке совсем кончилась. Анна Павловна снова вышла из комнаты. Я подумал: интересно, есть здесь камеры видеонаблюдения? Может быть, они сейчас следят за моим поведением. И я сел нарочно небрежно, даже прикрыл глаза.

* * *

Утро было как летнее. Хотя снег на крышах и дорогах, весь город сине-белый. А я чувствовал себя как в июне. Проснулся за сорок минут до будильника, сам не мог понять, что такое. Даже зарядку хотел сделать. Сварил кофе, сварил яйцо и сидел, глядя в окно. Через несколько месяцев я буду свободен. Буду вот так просыпаться по утрам и делать что хочу. Я не думал, что надо будет где-то учиться или работать. Вообще не думал, что я буду делать после школы. Про Лизу не вспомнил! Просто вот так просыпаться, и все, когда никуда не надо, – уже хорошо, один в пустой квартире. Мне стало даже неловко: а куда же денется мой папа или откуда у меня возьмется вдруг своя пустая квартира? Но это ведь просто фантазия. Мечта. Но в этой мечте мне было интереснее одному. Я задумался, очищая мелкие крупинки скорлупы с вареного яйца. Вспомнил тот бутерброд в аэропорту, который мы делили на двоих с папой. Значит, я уже никогда не буду таким, как раньше, а все время буду становиться каким-то другим, и мне стало жаль своего детства. Я жалел его, но в душе, мне все равно было бодро, и небо за окном казалось летним. Никогда в жизни я так долго не ел вареное яйцо.

Одеваясь, я поглядел на свою куртку, сапоги, джинсы и удивился: ведь я буду носить их, когда стану уже совсем свободным человеком. Как это странно. То есть, может быть, в мире ничего не изменится, кроме меня, но этого будет достаточно, чтобы весь мир изменился. В этот день я смотрел на все вокруг как на сон, который скоро исчезнет, и смеялся: я больше не увижу нашу математичку! Этого уже достаточно, но кроме этого – все – станет другим! Все станет другим…

Только я не знал тогда, каким именно оно станет.

Не предполагал, что где-то есть эта комната для допросов, покрашенная до середины стены зеленой масляной краской.

В этот день все шло наперекосяк. Во-первых, я задумал обойти фонарный столб с левой стороны. У меня иногда такое бывает после того, как я убедился в справедливости опытов Юнга по интерференции света и подтвердил их собственными наблюдениями над нашими лифтами; с тех пор, как я понял, что на результат действия влияет наше наблюдение. Как это связано со столбом, мне трудно объяснить, но если все на все влияет, то, значит, и это тоже. Хотя с виду пустяк. И я думал, с какой стороны обойти его. И решил, с левой. А тут как раз впритык к этому столбу подъехал и припарковался грузовик. Я взял еще левее, из принципа. Но между грузовиком и подъездом слева пробежала черная кошка. Меня это сбило, хоть я и не верю в приметы, и я обошел столб справа. Подумал, что это знак судьбы. Типа – держи правее. Но физику нельзя смешивать с предрассудками.

В этом я скоро убедился.

На алгебре был блиц-тест – мне два. Я сам не понял, как и где я накосячил.

Физкультура, не забрасываю подряд два штрафных. Физрук качает головой, смотрит на меня сочувственно. Ковтунов криво улыбается. Юрка непроницаем. А Хан сегодня в школу не пришел.

В столовой какой-то пацаненок, пробегая, толкает меня под руку, и я проливаю чай прямо на свою белую футболку. И потом так и хожу с желтым пятном. Пытался отмыть его под краном, опоздал на литературу, бегу, поскальзываюсь на лестнице и спиной падаю в пухлые объятия шедшей позади меня химички Бурёны. Считай, она спасла меня. Теперь мы вроде квиты. Краснею. А Бурёна смутилась еще больше, чем я. Хорошо, что никого уже не было на лестнице и в коридоре. Без свидетелей.

Но что бы ни случалось, мне было все равно. Вернее, не все равно даже, а просто весело. Я знал, что все это уже скоро кончится и даже плохое будет казаться приятным. Так всегда бывает с прошлым.

Герда Николаевна сбросила мне эсэмэску, что мой папа ей позвонил, долетел он благополучно. Я подумал: вот ее номер он помнит, а мой нет. А возможно ли, что это так повлияли мои утренние предательские мысли про пустую квартиру? Физика еще не дошла до этого опытным путем. А я приблизился интуитивным. Значит, когда-нибудь и физика докажет.

И вот иду я по пустому коридору на литературу. А из кабинета директора выходит человек, идет мне навстречу. И я его знаю, но не могу вспомнить, а он мне улыбается. Я поздоровался с ним, и он мне отвечает: «Привет». Даже задержался на мгновение, как будто что-то спросить хотел, а потом, видимо, передумал и ушел, обернулся только разок. А я его вспомнил. Это же Сергей Есенин! Только сегодня без формы. Полицейский – «дядя Сережа». Он тогда явился как некое предзнаменование, видимо, но я не понял.

На литературе меня спросили, откуда строчка «Скажи-ка, дядя, ведь не даром…»? «Пушкин. “Евгений Онегин”». Я точно знал, что там про «дядю». Все смеялись. Но мне не было обидно. Я ведь с утра знал, что все это буду любить и жалеть об этом.

Только