Россия XX века. Вехи и судьбы - Полина Ребенина

наступит первый платеж фининспекции.. Полагаю, что если какого-нибудь чуда не случится, в квартирке моей миленькой и сырой вдребезги.. не останется ни одного предмета. Барахло меня трогает мало. Ну, стулья, чашки, черт с ними! Боюсь за книги!».

Осенью того же года Михаил Булгаков написал новую пьесу – «Кабала Святош». Главным героем стал Мольер – неудобный для короля и духовенства писатель, которому постоянно пытались навредить другие герои. Произведение сначала разрешили к постановке, однако 18 марта 1930 года Главрепертком изменил свое решение: по мнению чиновников, Булгаков в пьесе проводил аналогию между бесправным положением писателя при тирании монарха и при диктатуре пролетариата.

В этот же день, вернувшись домой, писатель в отчаянии сжег черновики романа «Театр» и наброски «Романа о дьяволе». Любовь Белозерская пишет: «Вспоминаю, как постепенно распухал альбом вырезок с разносными отзывами и как постепенно истощалось стоическое к ним отношение со стороны Михаила Афанасьевича, а попутно истощалась и нервная система писателя: он стал раздражительней, подозрительней, стал плохо спать, начал дергать головой и плечом (нервный тик). Надо только удивляться, что творческий запал.. не иссяк от этих непрерывных груборугательных статей. Я бы рада сказать критических статей, но не могу – язык не поворачивается…»

Когда гражданская смерть, т.е. полное изничтожение Булгакова, как писателя, стало невыносимым, тогда он написал свое известное письмо «Правительству СССР»: «…Я прошу Советское правительство принять во внимание, что я не политический деятель, а литератор, и что всю мою продукцию я отдал советской сцене… Я прошу Правительство СССР приказать мне в срочном порядке покинуть пределы СССР в сопровождении моей жены Любови Евгеньевны Булгаковой… Я обращаюсь к гуманности Советской власти и прошу меня, писателя, который не может быть полезен у себя, в отечестве, великодушно отпустить на свободу… Если же и то, что я написал, неубедительно… Я прошу о назначении меня лаборантом-режиссером в 1-й Художественный театр… Если меня не назначат режиссером, я прошусь на штатную должность статиста. Если и статистом нельзя – я прошусь на должность рабочего сцены…»

То есть основной смысл письма был таким: Дайте писателю возможность писать. Объявив ему гражданскую смерть, вы толкаете его на самую крайнюю меру.

Вспомним хронику событий тех лет:

в 1925 году кончил самоубийством поэт Сергей Есенин;

в 1926 году – писатель Андрей Соболь;

в апреле 1930 года, когда обращение Булгакова, посланное в конце марта, было уже в верхах, застрелился Владимир Маяковский.

И вот 18 апреля 1930 года в квартире Булгакова раздался неожиданный телефонный звонок. На проводе был Сталин. Он говорил глуховатым голосом, с явным грузинским акцентом и себя называл в третьем лице. «Сталин получил, Сталин прочел…» («Уже и сам себя нередко, / Он в третьем называл лице.» А. Твардовский, За далью даль, «Правда», 29 апреля 1960 г.). Он предложил Булгакову: «Может быть, вы хотите уехать за границу?» (Незадолго перед этим по просьбе Горького был выпущен за границу писатель Евгений Замятин с женой).

Надо отметить разницу в отношении к писателям, ведь на такую же мольбу-просьбу Блока о выезде за границу в 1921 году, ему большевистские власти всячески чинили препятствия, и он не дождавшись разрешения, умер. Но Сталин предлагал помощь, и даже содействие для выезда за границу. Но Михаил Афанасьевич предпочел остаться в Союзе. Прямым результатом беседы со Сталиным было возвращение Булгакова в театр. В начале был он назначение на работу в Театр рабочей молодежи, сокращенно ТРАМ. Позднее Булгакова зачислили на должность ассистента режиссера во МХАТ. В театре Булгаков занимался инсценировкой – он собирался ставить «Мертвые души» и «Войну и мир».

Писатель говорил своему другу Павлу Попову: «И вот к концу своей писательской работы я был вынужден сочинять инсценировки. Какой блистательный финал, не правда ли? Я смотрю на полки и ужасаюсь: кого, кого еще мне придется инсценировать завтра? Тургенева, Лескова, Островского? Последний, по счастью, сам себя инсценировал, очевидно предвидя то, что случится со мною в 1929 и 1931 году».

***

В 1928 году встретил Булгаков новую женщину Елену Нюренберг-Неелову-Шиловскую. Встретились они на вечеринке с блинами по поводу масленицы у общих знакомых. Елена уже давно мечтала познакомиться с Булгаковым, творчество которого ей очень нравилось. Это была яркая, умная и весьма избалованная женщина. Была она во втором браке, замужем за высокопоставленным советским военным, Евгением Шиловским. Для советского командования государство построило дом по адресу Большой Ржевский переулок, 1. Соседями Шиловских были Тухачевский, Уборевич, Гамарник – военная элита советской власти. Обитатели этого дома вели жизнь невероятно благополучную по меркам того времени. У жены командарма Шиловского была прислуга, у двух ее детей – няня-немка. Елена роскошно одевалась: любила меха, французские духи, наряды, косметику, но никак не могла найти применения своим способностям и дома сильно скучала. Зато очень любила видеть вокруг себя представителей богемы – писателей, артистов и музыкантов, с которыми умела легко и свободно общаться.

Михаил Афанасьевич неоднократно сравнивал Елену с ведьмой. Он утверждал, что она приворожила его при их первой встрече, когда невзначай попросила завязать тесемки на рукаве. В буквальном смысле «привязала к себе» – вспоминал писатель. После первого знакомства Булгаковы и Шиловские подружились семьями, и Елена предложила свою помощь писателю в качестве стенографистки и машинистки. Теперь она вошла в дом писателя и вскоре между ними завязался роман. Через 2 месяца об этом узнал муж Елены, командарм Шиловский, разразилась безобразная сцена, как утверждали близкие, даже с выхватыванием пистолета. Шиловский предъявил требование: прекратить всякие свидания, прекратить переписку, даже телефонные разговоры. Это требование Булгаков принял, но Елена признавалась, что если бы он ее позвал, то она ушла бы к нему тотчас. Но он не позвал. И, разумеется, не потому, что испугался пистолета. Причиной было то, что положение его было тяжелым до безысходности, ему было не до любви.

Работу он после обращения в правительство СССР получил, но произведения его не печатали, и пьесы его ни в одном театре не шли. Он без творчества жить не мог и чувствовал себя затравленным волком. И тогда написал новое отчаянное письмо теперь уже адресованное непосредственно И. В. Сталину:

«С конца 1930 года я хвораю тяжелой формой нейрастении с припадками страха и предсердечной тоски, и в настоящее время я прикончен. Во мне есть замыслы, но физических сил нет, условий, нужных для выполнения работы, нет никаких. Причина болезни моей мне отчетливо известна. На широком поле словесности российской в СССР я был один-единственный литературный волк. Мне советовали выкрасить шкуру. Нелепый совет. Крашеный ли волк, стриженый ли волк, он все равно не похож на пуделя. Со мной и поступили как с волком. И несколько лет гнали меня по правилам литературной садки в огороженном дворе. Злобы я не имею, но я очень устал…» (из письма Булгакова к Сталину 30 мая 1931 г.).

И Сталин вновь помог. 3 октября 1931 года Главрепертком разрешил «Кабалу святош», правда, под измененным названием – «Мольер», и почти тотчас, 20 октября, МХАТ подписал договор на постановку «Мольера». Позднее помог Сталин и с возобновлением постановки «Дней Турбиных». По рассказу Ф.Н.Михальского: «На премьере «Страха» (24 декабря 1931 года) Сталин спросил: «А почему у вас не идут «Дни Турбиных»? “ – «Да запретили… И даже декорации уничтожили…» Назавтра позвонил Енукидзе: «Сколько вам нужно времени, чтобы восстановить спектакль?» – Ну, тут, конечно, сами понимаете… Одним словом, через месяц спектакль шел». Булгаков писал П. С. Попову: «В половине января 1932 года, в силу причин, которые мне неизвестны и в рассмотрение коих я входить не могу, Правительство СССР отдало по МХТ замечательное распоряжение пьесу «Дни Турбиных» возобновить. Для автора этой пьесы это значит, что ему, автору, возвращена часть его жизни» (30 января 1932 г.).

Булгаков и Елена Шиловская встретились снова 1 сентября 1932 года. Вот как об этом написал Булгаков ее мужу, Е. А. Шиловскому: «Дорогой Евгений Александрович, я виделся с Еленой Сергеевной по ее вызову, и мы объяснились с нею. Мы любим друг друга так же, как любили раньше». А Елена вспоминала: «Когда мы с Мишей поняли, что не можем жить друг без друга (он именно так сказал), – он