Как профукать праздник. Судьба из дежурной части - Екатерина Мордвинцева

Я люблю твою улыбку, когда ты думаешь, что я не вижу. Я люблю, как ты морщишь нос, когда пьёшь слишком горячий чай. Я люблю, как ты говоришь во сне — иногда я слышу, ты зовёшь их по именам. Я люблю твою боль, потому что она — часть тебя. Я люблю тебя всю. И если ты со мной из страха — что ж, я буду рядом, пока страх не пройдёт. Если из благодарности — я сделаю так, чтобы ты забыла, что должна меня благодарить. Если из любви — я буду самым счастливым человеком на земле. Но я не уйду. Я не могу уйти.

Слёзы текли по моим щекам, и я не вытирала их. Они были горячими, и я чувствовала, как они смывают что-то, что копилось во мне все эти дни. Страх. Сомнения. Вину.

— Я не знаю, что у меня в сердце, — прошептала я. — Я не знаю себя. Я думала, что знаю, а теперь… теперь я ничего не понимаю.

— Тогда давай разбираться вместе, — он взял моё лицо в ладони, заставил посмотреть на него. — Не сегодня. Не завтра. Столько, сколько потребуется. Я не боюсь твоей боли, Даша. Я не боюсь твоих сомнений. Я боюсь только одного — что ты решишь, что не имеешь права на счастье. Что ты выберешь боль вместо жизни.

— А если я никогда не смогу? Если я никогда не смогу быть с тобой по-настоящему, без этой тени? Если они всегда будут между нами?

— Они всегда будут между нами, — сказал он, и в его голосе не было горечи. — Это часть тебя. Часть твоей истории. Я не прошу тебя забыть их. Я не прошу тебя перестать любить их. Я прошу только одного — позволить мне быть рядом. Позволить мне любить тебя. Всю. С твоей болью, с твоей памятью, с твоими сомнениями.

Я смотрела на него, и в его глазах не было ни жалости, ни снисхождения. Только любовь. Такая чистая, такая настоящая, что у меня защемило сердце.

— Ты не боишься, что я снова сорвусь? — спросила я. — Что эта новость с обломками повторится? Что когда-нибудь они найдут… найдут правду?

— Боюсь, — честно ответил он. — Я боюсь каждого твоего звонка, когда ты плачешь. Я боюсь, что однажды боль окажется сильнее. Но я не боюсь быть рядом. Я не боюсь держать тебя, пока ты плачешь. Я не боюсь слушать, когда ты говоришь. Я не боюсь молчать, когда ты не можешь говорить. Я не боюсь твоей боли. Я боюсь только того, что ты не дашь мне быть рядом.

Я обняла его, уткнулась лицом ему в плечо. Он пах кофе и снегом, и его рубашка была прохладной после улицы, но его руки были тёплыми. Тёплыми и надёжными.

— Я не хочу, чтобы ты уходил, — прошептала я. — Я хочу, чтобы ты был рядом. Всегда. Но я боюсь, что однажды ты устанешь. Что моя боль станет слишком тяжёлой. Что ты захочешь уйти.

— Не захочу, — он сказал это твёрдо, без тени сомнения. — Я не устану. Я не уйду. Я люблю тебя. Всю. С твоей болью, с твоей памятью, с твоими страхами. И я готов ждать столько, сколько нужно. Ждать, пока ты поверишь, что имеешь право на счастье. Ждать, пока ты перестанешь бояться. Ждать, пока ты позволишь себе быть любимой.

— А если я не поверю? Если я всегда буду сомневаться? Если я никогда не смогу быть той, кем ты хочешь меня видеть?

— Ты уже та, — он покачал головой. — Ты — Даша. Девушка, которая прошла через ад и выжила. Которая помогает другим. Которая любит, даже когда боится. Которая смеётся, даже когда больно. Ты — самая сильная женщина, которую я знаю. И я хочу быть с тобой. Такой, какая ты есть.

Мы сидели на диване, обнявшись, и я чувствовала, как постепенно отпускает напряжение. Не полностью — оно никуда не делось. Но рядом с ним, с этим человеком, который держал меня так, будто я была самым ценным в его жизни, мне становилось легче.

— Расскажи мне о них, — попросил он. — Не о том, что случилось. О том, что было до. О том, что ты помнишь.

Я подняла на него глаза. Он смотрел на меня спокойно, без жалости, и я поняла, что он просит об этом не из любопытства. Он хочет разделить со мной эту память. Сделать её нашей.

И я начала рассказывать. Не о самолёте, не о пропаже, не о боли. О том, что было до. О том, как мы познакомились с Машей в университете, как она опоздала на первую лекцию и влетела в аудиторию с криком «Я здесь! Не начинайте без меня!». О том, как Женя научила меня печь блины — тонкие, кружевные, которые у меня никогда не получались до неё. О том, как Лера уговорила нас пойти на концерт её любимой группы, а мы не хотели, а потом пели эти песни всю ночь.

Я рассказывала, и слёзы текли по моим щекам, но это были не слёзы отчаяния. Это были слёзы любви. Слёзы памяти. Слёзы благодарности за то, что они были.

— Они были невероятными, — закончила я. — И я каждый день благодарю судьбу за то, что они были в моей жизни.

— Они и сейчас в твоей жизни, — сказал Алексей. — Они в твоей памяти. В твоём сердце. В каждом твоём дне. Ты носишь их с собой, и это не делает тебя слабой. Это делает тебя сильной.

Я посмотрела на него, и в его глазах я увидела то, что стало для меня самым важным. Понимание. Принятие. Любовь.

— Ты правда не боишься? — спросила я. — Не боишься, что я никогда не стану той, кем ты хочешь меня видеть?

— Я хочу видеть тебя только такой, какая ты есть, — ответил он. — Сейчас. Здесь. С твоей болью, с твоей памятью, с твоей любовью. Всё остальное — планы, надежды, мечты — это наше общее. Мы построим их вместе. Когда ты будешь готова.

— А если я никогда не буду готова? Если я всегда буду бояться строить планы?

— Тогда мы не будем строить планы, — он улыбнулся. — Мы будем просто жить. День за днём. Минута за минутой. Как сейчас. И этого будет достаточно.

Я сжала его руку, чувствуя, как его пальцы отвечают на моё пожатие. И в этом простом движении было больше уверенности, чем в любых словах.

— Я люблю тебя, — сказала я. — Я знаю, что люблю. И я хочу