Хозяин Волшебной Лавки. Том 7 - Юрий Розин

— Ничего, все в порядке, — сказал я. — Отбой, господа.

Они разошлись, не убирая рук с рукоятей.

— Воронову Петру Алексеевичу, — сказал кучер и протянул конверт. — От господина Морозова. Велено передать в руки и дождаться указаний.

Дорогая бумага, ровный почерк без помарок. Я вскрыл его тут же, на крыльце, не уходя с мороза.

'Петр.

Я задержусь в Москове. Архив оказался богаче, чем я рассчитывал: там книг на месяцы, и уехать сейчас я не могу.

Поскольку я заинтересован в том, чтобы все двери Лавки открылись как можно скорее, отправляю тебе то, что удалось за неделю собрать по знакомым и должникам. Сорт не обещаю. Но количество тоже важно.

А двое столичных умников пусть удавятся.

В. М.'

Между первым куском и вторым он оставил пустоту больше, чем, пожалуй, стоило бы. И я живо увидел его: сидит за столом, написал про архив, и рука сама уже хотела начать писать, что в гости, стало быть, не скоро, и что он просит прощения. Но потом он смущается и резко переходит к деловой части. Так ли было, я не знал. Но картинка мне понравилась, и я усмехнулся.

— Что там? — спросила Ася с порога, стоя в накинутом пальто.

— Подарок.

Я спустился к первой карете и откинул полог. Ящики до самого верха, поверх них свертки в рогоже. Перстень отозвался: мана слабая, бытовая, ни одной вещи, которая была бы реально ценной. Во второй и третьей было то же самое. В четвертой нашлись две или три вещи посильнее, пятая снова была забита мелочью до верха.

Из четвертой я вынул сам, не дожидаясь разгрузки, сверток, который отозвался громче прочих: настольная лампа под зеленым колпаком, с накопителем в основании и контуром, который я узнал бы и без перстня, добротная работа.

[Пусть мелочь, милый. Пусть. Лишь бы много. А ты посмотри, сколько тут.]

— К воротам склада, — сказал я кучеру. — По одной. Первая заезжает, разгружается, выезжает, следующая.

— Понял.

— Сема! — крикнул я в дом.

Сема вышел через минуту, в одной рубахе.

Первая карета въехала на пандус и встала в воротах склада. Ворота мы распахнули на всю ширину. Я носил с кучерами; Сема носил один за троих и не замечал, что кучера на него косятся. Ящики шли на стеллажи, а свертки в рогоже откладывались отдельно, на разбор.

В зале за столом сели Ася, Варя и Азалия: Ася брала вещь и называла, что это и что делает, Варя записывала в книгу и вешала ярлык. Азалия отсортировывала по важности и ценности.

Хоня ходил по ящикам. Забирался на каждый, который стоял на дороге, и ехал на нем до стеллажа. Кучера обходили его стороной, а младший, совсем мальчишка, спросил у Семы, кусается ли.

— Нет, — ответил Сема. — Если не злить.

Мальчишка отошел на два шага и больше к Хоне не приближался.

Жаров пришел около полудня, в шинели нараспашку, поздороваться. Увидел кареты на набережной и Сему с двумя ящиками. Поднял брови.

— Это что?

— Подарок от Морозова.

— От какого Морозова?

— От того самого.

Он еще постоял. Потом шинель отправилась на гвоздь у ворот, и взял у меня из рук ящик.

— Ты в Москове что-то натворил, — сказал он.

— Искал поставщиков.

— Ага. — Он поставил ящик на стеллаж. — Я читал газету. Схрон Шершня, мастер из Грозова с помощниками. Кандидат в наследие. Расскажешь, что там было на самом деле?

— Когда-нибудь.

Завтрак Сема выставил, когда первая карета опустела: успел между ящиками. Причем, судя по количеству тарелок, не только на нас, но и на кучеров. Те остолбенели.

— Стынет, — сказал Сема, — садитесь.

Сели на ящики перед столом из ящиков. Ели с удовольствием и энтузиазмом, что дает только тяжелый труд. Хлеб они поскладывали в карманы, и Сема сделал вид, что не видит.

— А добавки можно? — спросил один из них.

— Можно.

Разгрузка закончилась к часу, а вот сортировали мы это все добро до самого вечера. Поужинали. И еще через час склад, наконец, стоял полный до потолка, и стеллажи в залах мы заставили полностью.

[Как приятно ощущать все эти артефакты! Сорт низкий, вещи скучные, половина из них вообще ни на что не годна, но их столько, что я сыта. Я давно такого не ощущала. Про товар можно не думать, думаю, до весны минимум, как ни торгуй!]

Я постоял в дверях склада. Спина болела, но в голове было легко.

В мастерской горела одна лампа. Чертеж Ока лежал развернутым на столе, придавленный по углам гирьками. Лиарит в замшевом кармашке грел мне грудь под рубашкой. Я сел. Руки легли на стол, глаза на чертеж.

Дом молчал. После целого дня грохота и голосов в нем стояла полная тишина. Только наверху Сема уронил что-то тяжелое. Лавка молчала тоже. Не спала, ждала.

[Ты не работаешь?]

— Не работаю.

[Тогда иди спать.]

— Сейчас.

Я вынул из-под рубашки замшевый кармашек, развязал и вытряхнул лиарит на ладонь. При лампе он был зеленым стеклышком, красивым, но и только. Я поднес его к самому огню и посмотрел сквозь: огонь остался огнем, ни на волос не сдвинулся. Без маны камень ничего не умел. Я убрал его обратно и завязал тесемку.

Иберийцу нужна диковинка. Русская, чтобы удивить. А на столе передо мной лежал чертеж вещи, какой нет ни у кого на свете, потому что ее еще не существовало.

С одной стороны Ася была права: между иберийцем за морем и князем здесь, в Грозове, выбирать нечего. Но кто сказал, что обязательно было нужно выбирать?

Я придвинул лист и взял карандаш. Остановился с карандашом над бумагой, и посидел так, пока не понял, что улыбаюсь.

Два проекта. Или один.

— Как думаешь, получится, если мы…

* * *

Извозчик остановился у княжеского подъезда в начале восьмого. Служитель в ливрейной тужурке откинул подножку раньше, чем я потянулся к дверце.

Перед крыльцом горели два фонаря на чугунных столбах, снег между ними был расчищен до камня, а вдоль ограды тянулась вереница саней и карет. Кучера топтались возле лошадей, дыша в рукавицы.

Варя вышла и взяла меня под