Майя Плисецкая - Николай Александрович Ефимович

Ираклий Андроников – свинья. Как же это он к своим 20 билетам не взял ещё один для тебя? Тем более что ты не просто Вася, а Васисуалий? Но справедливость ему отомстит, будь уверен. Вахтанг, конечно, прелесть, и я очень желаю увидеть их декаду, которая будет в конце декабря или в январе. Живи мирно, не бунтуй.

Засим целую тебя крепко. Твоя Майя.

Сочи. 25 сентября 1957».

Вахтанг Чабукиани, великий танцовщик, приводил в восторг их обоих: его спектакли смотрели всегда, как только выпадала возможность.

«25 мая 1959 г. Москва.

Милая Маечка, изумительная и неповторимая!

Ужасно рад, что у меня, наконец, есть твой адрес и можно перекинуться парой слов. <…> В Тбилиси видел “Дон Кихота” с В. Ч. Это что-то! Даже произвело впечатление, настолько неописуемо!

Была у нас премьера Моисеева, очень лихо. Робика твоего ни разу не видел, так как он никуда не ходит, кроме как к Л. Б. Ты видала что-нибудь подобное? <…>

Майя! Когда ты наконец приедешь?! <…> Я как только узнал, тут же позвонил из Баку, но ты уже улетела, и я орал не своим голосом. И Робик тоже. Вот…»

Неудивительно, что именно друг и балетоман Василий Катанян в 1964 году стал автором первого документального фильма о Майе Плисецкой. Кому ещё, как не ему, она могла доверять? Она и на сцене работала, прежде всего, с теми, кому доверяла: её главный принцип.

Но надо знать Плисецкую. Даже с друзьями она чётко разделяла беспощадную работу и роскошь общения. Да, в письмах и в весёлых дружеских беседах 1950-х он был любимым Васисуалием. А сейчас – это режиссёр Катанян, который, кстати, всё знает заранее: и о характере балерины, и о её вечном стремлении отшлифовать результат до умопомрачительного уровня. А значит, готов к разным зигзагам…

Порой съёмки не ладились: что-то не совпадало – либо настроение героини, либо возможности участников, либо случайные обстоятельства. Рустам Мамин рассказывал о подобном «несовпадении» на съёмках для фильма Катаняна концерта в Кремлёвском дворце съездов по случаю вручения балерине Ленинской премии:

«Мы снимаем… Боже, как она танцевала! Это что-то неописуемое. Фантастический каскад самых ярких номеров: Одетта – Одиллия из “Лебединого озера”, “Умирающий лебедь” Сен-Санса, умопомрачительная, летящая в прыжке Китри из “Дон Кихота”… Публика неистовствовала.

Я много раз слышал, что исполнители Большого театра не любят КДС. Зрительный зал, огромный, как аэропорт (они так его тогда и называли), не мог через рампу принять живые человеческие эмоции, излучаемые артистами. Эта тонкая энергия попросту не перехлёстывалась в зал – дистанция огромного размера! Но в тот вечер Плисецкая побила все мыслимые и немыслимые рекорды! Зал содрогался и дышал в унисон её движениям… И взрывался рёвом оваций!..

В перерыве к Катаняну подходит Щедрин: “Не знаю, Вась, как сегодня дальше сложится… Ты ведь знаешь характер Майи…” – “Знаю…”»

Сделать для фильма запись беседы с балериной так и не удалось. Зато на долю Мамина выпал неожиданный бонус:

«Но сам я в этот же вечер удостоился великой чести. Заскочил по каким-то делам в грим-уборную балерины. Она встретила меня пленительной улыбкой:

– Ну как? Что там?..

– Ой!.. Маймихална!.. Катанян, по-моему, плачет. Говорит: “Убью её!” И Родиону говорит: “И тебя убью!.. Что вы делаете с моим зрителем?”

Майя Михайловна, улыбаясь, подставила мне щёчку для поцелуя. А я растерялся… Только прижался на полсекунды к ней щекой! О чём и сожалею горько вот уже около пятидесяти лет. Этакий застенчивый простак!..»

Но это, как говорится, цветочки. Ягодки начались позднее, когда в 1963-м будущий фильм начали монтировать. И тут – слово самому Василию Катаняну:

«Когда мы работали над документальным фильмом “Майя Плисецкая”, то, естественно, её пригласили консультантом, – кто же лучше её самой знает, что – откуда и что – когда.

Для рассказа о “Бахчисарайском фонтане” мы специально ездили в Бахчисарай, снимали во дворце у фонтана и на могиле дорогого Гирей-хана. Я хотел провести какие-то смутные параллели. Майя с Щедриным отдыхали в Крыму и специально приехали на съёмку во дворец, где мы их ждали с группой. На ней было белое, очень модное платье от Диора с крупными украшениями, а на голове ковбойская шляпа – от солнца. Мы развеселились, шляпу и украшения сняли – не рыдать же на могиле в таком виде, а платье оказалось подходящим той самой простотой, которая стоит тысячи.

Я взял танцевальный фрагмент из фильма “Мастера русского балета”, где она была красива, прекрасно танцевала и играла, но ужасающие шаровары очень её толстили и, мягко говоря, не украшали. Из-за этого я хотел убрать эпизод, да и не ложился он в композицию фильма. Но консультант упорно сопротивлялся: ей жаль было выкинуть невиданный баллон, действительно потрясающий.

Однако на просмотре все её друзья единогласно посоветовали ей вырезать эпизод из-за тех же злополучных шаровар, и тут уж она скрепя сердце согласилась.

Через несколько лет, когда мы делали вторую редакцию фильма, Зарема вернулась на экран. Она уже казалась “ретро”, и интересно было увидеть Плисецкую тридцатилетней давности, не говоря уж о непревзойдённом баллоне…

Когда я монтировал картину, Майя делала замечания, касающиеся хореографии и музыкальности, но в режиссуру не вмешивалась, вела себя тактично. Лишь иногда говорила, что ей кажется – в этом месте затяжка, а здесь текст многословен. И, как правило, замечание оказывалось верным.

Но всё застопорилось, когда дело дошло до “Ромео и Джульетты”. Дело в том, что она совсем недавно станцевала Джульетту, которая ей всё никак не давалась. То много лет не разрешал Лавровский, то, добившись своего с большим трудом, она разорвала икру накануне премьеры, и спектакль пришлось отложить на два года! И вот теперь она станцевала Джульетту, и мы много снимали. Майя была очень увлечена ролью. И чуть ли не все сцены просила вставить в фильм.

Я же видел, что картина останавливается, и вместо рассказа о балерине начинается рассказ обо всей этой набившей оскомину истории. Но каждый раз, увидев мои сокращения, она огорчалась и, наконец, воскликнула: “Что же это получается? Как тебе не стыдно? Сначала Лавровский мне не разрешал, потом дирекция не давала, потом судьба с этой разорванной икрой была против меня, а теперь ты?”

Слаб человек, – я покорился. “Ромео” в картине остался огромным. И каждый раз после просмотра – в течение многих лет – Майя, не переставая, укоряла меня: “Как затянут ‘Ромео’, какая скука, сколько можно это смотреть?!” В 1981 году, работая над новой редакцией фильма, я наконец оставил от “Ромео” рожки да ножки».

А потом Василий Катанян словно исчез из её жизни. В знаменитых мемуарах о нём ни слова. Неизвестно, обидело ли его это, но совершенно точно: он был разочарован описанием Лили Брик и Катаняна-старшего. Говорят, ожидал чего-то возвышенного: восхищения и дифирамбов. А Майя написала так, как считала нужным, повинуясь только внутреннему голосу.

Он не был первым, у кого книга вызвала досаду. И далеко не последним.

Правда, неожиданно нашлось ещё одно письмо Василия «дорогой Маечке», написанное на склоне лет. И оно тоже касается Лили Брик. (Василий Катанян написал о ней книгу. Однако его опередил Аркадий Ваксберг со своим изданием о музе Маяковского.)

«Дорогая Маечка,

особенно было радостно услышать твой голосок, когда дух мой немощен. <…>

Книга Ваксберга («Лиля Брик: Жизнь и судьба». – Н. Е.) вышла ранее моей, она полна сплетен, например, что она (Лиля Юрьевна. – Н. Е.) была запойная и В. А. выводил её из запоев (путая, видимо, с инфарктами)… хотела выйти замуж за моего отца, Шаляпин приглашал девочек в ложу с определённой целью (зачем ему было нужно… если учесть, что Лиле тогда было 12 (!)