Когда боги удалились на покой. Избранная проза - Геннадий Моисеевич Файбусович

вы, что вы, это для нас большая честь, великая радость. — И вот видим, лицо у нашего старшого грустное-грустное. Посмотрел он на нас на всех и говорит: тоскует моя душа, что придётся вас покинуть. Не станет пастуха, и разбредётся стадо. А мы сидим, дурачьё, ничего не понимаем. Выпимши, конечно, чего уж тут говорить… Он опять обвёл всех глазами, опустил голову и промолвил: один из вас меня предаст. Ложитесь, говорит, спать, небось устали, и хозяевам отдыхать пора. А я выйду, посижу на воле».

«Не знаю, — сказал старик, — ничего-то я больше не знаю… Что было, как было, всё забыл. А может, проспал. Молодой был. И другие — прохрапели всю ночь. Утречком выходим, председатель сидит, и лица на нём нет. Что такое? А то, говорит, что нет больше вашего учителя. Приехала машина, вывели его и затолкали в машину. И увезли — может, в район, а может, ещё куда».

Катушки вертелись. Старик мигал своим глазом.

«Говори, отец…»

«Приехали, говорит, втихаря, фары потушены, собака забрехала. Спрашивают: здесь живёт такой-то? Председатель напугался, нет, говорит: не живёт он у нас, попросились переночевать, мы и пустили. — Где он? — Председатель опять: попросились-де на ночь, а кто такие, знать не знаю. — Как же это вы пустили к себе людей и не знаете, кто это. — Да пожалел, говорит, погода была плохая. И тут вдруг выходит этот. Сейчас, говорит, я его разбужу. А его и будить не надо, сам вышел из горницы. Иуда этот говорит: здравствуй, учитель! Как спалось? Подошёл и в щёчку его».

«Поцеловал?»

«Да, чмокнул в щёчку, и вдруг слышат — я-то, конечно, ничего не слыхал, председатель рассказывал, — слышат, в сарае петух закукарекал. На дворе темень, а он волнуется, хлопает крыльями. Видно, почуял неладное».

«А что же председатель?»

«Что председатель — забрали, говорит, вашего учителя. Девчонка выбежала, уцепилась за него, не дам, кричит, не дам! Царапается, кусается, как бешеная. Пока её не огрели так, что она ничком повалилась».

VIII

Сказитель храпел на печи. Было ещё темно. Пожитки мои лежали наготове. Государство у нас обширное, — повторю то, что уже сказал, — однако вовсе не обязательно отправляться в далёкое путешествие, ехать надо не вдаль, а вглубь. Почти весь день ушёл у меня на то, чтобы добраться до райцентра.

Я понимаю, что от меня ждут если не «морали», то хотя бы сколько-нибудь внятного объяснения. Что я могу сказать? Предположить, что вне нашего, для всех одинаково текущего времени существует другое, циклическое, и рано или поздно всё возвращается на круги своя? Или что за гранью реальности есть какая-то иная реальность? Оставим эти (и подобные им) вопросы без ответа.

Мною были предприняты дополнительные розыски. Я заказал разговор с Великими Луками. Домашнего телефона у дочери не было; она работала в бухгалтерии льнокомбината. Долго искали, наконец, она подошла к телефону. Я напомнил ей о себе.

Город Великие Луки считается чуть ли не ровесником Москвы. В войну он был стёрт с лица земли. Кое-что восстановлено, я успел лишь пройтись по набережной Ловати. Дочь моего знакомца жила в полудеревенском доме на окраине. Это была пожилая располневшая женщина, круглолицая, с пробором в жидких русых волосах и косичками на затылке, в темно-синей вязаной кофте и просторной юбке. На распухших ногах матерчатые тапочки. Она встретила меня с отчуждённой вежливостью.

К моему приезду был приготовлен пирог с черникой. За чаем я узнал о старике то, что мне было уже известно: жил бобылём, виделись редко; ни за что не хотел съезжаться с дочерью. Был ли он здоров? Вроде бы да. «Я имею в виду… — уточнил я, — психически». — «Да как вам сказать», — возразила она.

Тут дверь отворилась, появилась ещё одна женщина, с которой дочь сказителя жила в одном доме. Она показалась мне нестарой, может быть, оттого, что была небольшого роста.

«А у нас гость, — сказала хозяйка. — Из Москвы».

Я встал.

Смуглая, щупленькая, острый носик, острый взгляд слегка косящих чёрных глаз. Видимо, она уже знала, кто я такой. Я сказал, что я здесь впервые, и похвалил город. Она ответила, что город очень украсился за последние годы, в центре новые дома, много зелени, есть даже цветные фонтаны. Давно ли она живёт в Луках? Да как сказать — порядком уже.

«Вы ведь, кажется, из тех мест. С дедушкой, наверное, были знакомы?»

«Была».

«Я слыхал, он был арестован?»

«Арестован?»

«Мне говорили».

«А, ну да. Так это уж давно».

«Не знаете, за что?»

Она стрельнула в меня глазами и отвела взгляд. Дочь старика поджала губы, приняла чопорный вид. Чай остывал в чашках.

«Простите, что надоедаю вам вопросами, — сказал я. — Как долго он пробыл в заключении?»

«Его обратно привезли».

«Обратно, откуда?»

«Из лагеря, откуда же ещё».

«Его в институт Сербского перевели, — сказала дочь. — На экспертизу».

Имелся в виду Институт судебной психиатрии. Значит, всё-таки?..

«И что же?»

«А ничего. Списали, и всё».

«Скажите, Маша… можно вас так называть?»

«Отчего ж нельзя, пожалуйста».

«Скажите, Маша, вы ведь, кажется, не замужем?»

«Нет; а что?»

«А дети у вас есть?»

Она посмотрела на меня.

«Один ребёнок есть. Почему вы спрашиваете?»

«Мальчик или девочка?»

«Девочка».

«Ещё один вопрос… простите, ради Бога, за назойливость. Там был один, как бы это сказать… Бродячий проповедник. Ходил по деревням, у него и ученики появились. Вы с ним случайно не были знакомы?»

«Какой проповедник?» — спросила Маша, и я так и не мог понять, притворилась ли она, что не знала учителя, или, в самом деле, ничего не помнит.

Вернувшись в Москву, я отправился в известное учреждение. После памятных всем перемен появилась возможность «ознакомиться с делами»: на короткое время тайная полиция приоткрыла свои архивы. Конечно, не для всех, а лишь для близких — детей и вдов. Мне удалось обойти эту трудность. Я сидел в зале для посетителей, видел людей, листавших пухлые папки. Последовал новый вызов к окошечку: мне сообщили, что никакого дела о странствующем учителе и его спутниках не существует. Уничтожено? Нет, оно не могло быть уничтожено.

Расхрабрившись, я спросил: следственного дела нет, а как насчёт оперативного? Оперативные дела не выдаются, сказал человек в погонах, но и этих документов нет.

«Я думаю, — добавил он, глядя на меня открытым, честным взором бывшего палача, — что такого человека попросту не существовало».

Сталь и плоть

Не каждому дано понять, в чём его предназначение. Долгое время тот, о ком здесь пойдёт