"Санта-Барбара". Компиляция. Книги 1-12 - Генри Крейн

побывал там однажды в апреле. У него выдалась неделя отдыха и он решил посветить ее поездке в этот город, в котором никогда не бывал. Город обволакивала липкая мгла. И Мейсону вспоминались встречавшиеся ему в книгах описания африканских сирокко. На неоглядной глади Миссисипи застыли огромные, похожие на призраки, танкеры. Жары не было, но парило по–майски. Такая тропическая погода очень понравилась Мейсону.

Франко–испанские дома восемнадцатого века, чугунные решетки, дворики были великолепной декорацией. Мейсон от души был благодарен жителям города за то, что их сохранили хотя бы для туристов.

Кормили везде превосходно. Особенно великолепными были рыбные блюда. За неделю пребывания в Новом Орлеане он посетил, наверное, все рыбные ресторанчики города и пришел в неописуемый восторг от их кухни.

Это было какое‑то невообразимое сочетание французско–испанской и латиноамериканской, англо–саксонской, немецкой и еще Бог знает каких поварских школ. В результате чего, из совершенно заурядных тунцов, лососей и креветок они умудрялись приготавливать такую невероятную вкуснятину, что до сих пор Мейсон скучал по этой кухне.

Жизнь в Новом Орлеане протекала в спокойном ритме.

Именно тогда Мейсон понял, что такое настоящий классический джаз.

Только в Новом Орлеане его смутно донимала память иных мест, иных времен, навевая знакомое ощущение чего‑то вневременного. Именно тогда Мейсон понял, что это, наверно, и есть жизнь.

От этого города у него осталось много непреходящих впечатлений. И все разные. Но ни одного «романтического» (убийственное слово из путеводителя, где оно относится к старинным кварталам). Будучи студентом юридического факультета, его, естественно, в первую очередь интересовали деловые закоулки уголовного суда, местные особенности процессуального законодательства и, разумеется, тамошний университет.

В университете Мейсон подружился с двумя–тремя редкостными людьми. Особенно ему понравилось знакомство со старым историком, который, не щадя никаких сил и времени, записывал последние слабые, отзвука негритянской музыки, расплеснувшейся вверх по великой реке Миссисипи и ее притокам, захлестнувшей весь мир: надгробный плач, блюзы, праздничные танцы, гулкую медь похоронных и поминальных маршей, оглушительных, как пулеметные очереди в жестяных хижинах, где, кстати, и записаны были лучшие образцы этой музыки. Но отношение этого города к самому себе невероятно удивило и поразило Мейсона.

Как‑то с ним произошел один случай. Поначалу он показался Мейсону забавным, но затем, немного поразмыслив над тем, что с ним случилось, Мейсон решил, что случай этот очень характеризует самоощущение новоарлеанцев. Утром, завтракая в своей гостинице, он сидел за одним столиком с приезжим нью–йоркским предпринимателем. Поняв по калифорнийскому акценту Мейсона, что он не здешний, житель Нью–Йорка безразлично спросил его. «Как вам тут нравится?» Мейсон сказал, что, вообще, ему очень нравится. Тогда приезжий из Нью–Йорка заметил: «Я сюда езжу по делам вот уж лет семь. Дутый городишко». Тогда Мейсон промолчал, поскольку каких‑то особых значительных впечатлений о городе у него еще не было. Затем, через пару дней, он познакомился в университете с местным преподавателем и с юристом, который стажировался на кафедре юриспруденции. Они пошли обедать и, поскольку с юристом Мейсон раньше не встречался, тот, естественно, задал ему банальный вопрос, который рано или поздно ожидает всякого заезжего во всяком небольшом городе: «Ну, и как вам наш город?». Мейсон взял да и брякнул: «Дутый городишко!». Это возымело на обоих жителей Нового Орлеана мгновенное действие. Юрист перегнулся через стол, схватил друга за руку и яростно простонал: «Керри, я когда мы с тобой выберемся из этой, богом проклятой, дыры?!» — и, выражаясь фигурально, оба заплакали навзрыд. После этого все трое прекрасно с очевидным удовольствием пообедали.

После великолепного обеда новоарлеанцы предложили Мейсону выпить. Он охотно согласился, поскольку никогда не испытывал особой склонности к абсолютно трезвой жизни.

— Сейчас мы закажем нечто особенное, — хитро улыбнулся преподаватель.

Он о чем‑то пошептался с официантом, и через минуту им принесли горячий пунш. Они стали его пить. Это был настоящий ромовый пунш. Перо дрогнуло бы перед попыткой описать его совершенство. Такая задача не под силу трезвому словарю и скупым эпитетам этого произведения — возбужденное воображение ищет возвышенных слов, цветистых, диковинных оборотов. Пунш зажигал кровь и прояснял голову; он наполнял душу блаженством, настраивал мысли на остроумный лад и учил ценить остроумие собеседника: в нем была неизъяснимая гармония музыки и отточенность математики. Только одно из его качеств можно было выразить сравнением: он согревал, как теплота доброго сердца; но его вкус и его запах невозможно описать словами. Такой напиток возможен был только в этом, единственном и неповторимом на бескрайних просторах Америки, городе, где смешалась испанская, португальская, французская и латиноамериканская кровь. Пунш напоминал пряные ароматы сундуков, где хранятся старинные наряды, кружевные бриджи, короткие панталоны, камзолы давно минувших дней; сюда можно было добавить едва уловимое дыхание ландышей и запах острого сыра… Только великий поэт мог бы описать достоинства этого непостижимого напитка и создать образы, полные чувственной красоты. Этот кабачок на Бербон–стрнт в этот безумный, невероятный напиток Мейсон запомнил на всю жизнь. Наверное, только парижский Монмартр сравнился бы с тем богатством впечатлений и образов, которые подарил Мейсону Новый Орлеан.

Именно там он узнал, что такое театрализованное отношение к жизни. Пример этого ему подали потомки прежних, первых жителей: Луизианы — носители горячей галльской крови. Именно этим — театрализованным отношением к жизни — можно было объяснить поведение жителей этого самого своеобразного города Америки. Они и сама не то что не скрывали, а активно демонстрировали эту необычную для среднего американца черту. Ему объяснили все это за кружкой пива в старой пивной на Вье–Карре его новые университетские друзья Пивной бар был одним из многих новоорлеанских погребков, сумевших без фальши сохранить простоту и привлекательность старины. Расписанные неизвестным художником стены — с морскими мотивами, с изображениями старых домов во французском стиле, которые кое–где еще сохранились в этом городе, и давно отслуживших свой век кораблей — переносили посетителя куда‑то вне времени. Публика здесь состояла из крикливых студентов и полупьяной молодежи, как и в большинстве нормальных кабачков. Правда, здесь можно было встретить и обычных нормальных трудяг: продавцов, матросов, клерков, в основном мужчин — в такие заведения ходят не для того, чтобы подцепить девчонку, сюда приходят, чтобы побеседовать с остроумным собеседником, выпить пива и хорошо и недорого поесть. Они заказали пиво и бифштекс из китового мяса. Столы здесь были расставлены двумя параллельными рядами. Приятели сидели у дальней стены. Рядом с ними расположился крупный мужчина в обычном пиджаке и с большим животом, в котором спряталась пряжка от его ремня; он сидел, наверное, пытаясь выудить прошлое из своей кружки пива. А