Птичьи певцы - Жан Буко

Следующая неделя была посвящена приготовлениям к приему селезня. Основные заботы легли на плечи отца: покупка натяжного ограждения и столбиков для двора, песка, гравия и цемента, чтобы соорудить небольшой водоем. После уроков я бежал к своему питомцу в живой уголок. Приближаясь к птичьему двору, я легко узнавал его среди десятков других, плескавшихся в грязи, которая служила им ванной. Я изучил его как никто: его взгляд наблюдателя и наклоненную голову, его раздвоенный хвостик с оттопыренным кончиком и восхитительные сине-фиолетовые переливы на крыльях…

— Вот он!

— Нет, нет!

Мне показывают потрепанного беднягу-селезня, который, похоже, не в курсе, что он принадлежит к великому семейству утиных. Я категорически качаю головой, отчего родители несколько смущены.

— Нет! Нет! Нет! Я не хочу какую-то там утку, я хочу своего селезня!

Мама с папой переговорили, и я получил своего селезня. А всего за пару монет в придачу — прекрасную уточку Селезень заскучает без уточки — это всем известно.

Я часами сидел у кухонного окна, наблюдая за утиной парочкой, и узнавал их самые сокровенные тайны. Уточка всегда ходила впереди — именно ей принадлежат главные решения семейной жизни. Она определяет, когда купаться, а когда отдыхать. Постепенно селезень начинает всюду за ней следовать без малейшего сопротивления. Тем не менее пару раз в день, оказавшись в воде подле уточки, селезень раздувается, внезапно поднимает голову из воды, прижимает клюв к груди каштанового цвета и издает едва слышный высокий свист. Столько потраченных сил, чтобы выдать эту заурядную, пусть и чистую ноту!..

Однако этот звук, кажется, действует на уточку точно любовный манок. Она вертится вокруг селезня и прижимается, словно аллигатор, к водной поверхности. Затем выпрямляется и устраивается позади самца, наклонив голову на сорок пять градусов в его сторону и издавая прерывистую серию триолями — «ке-ке-ке». Она любит только его. А селезень, гордый от такой привязанности, вылезает из водоема и несколько раз шавкает: «псшит-псшит-псшит»… Она любит его, и он знает это… Успокоившись на некоторое время, он снова проявляет покорность.

Пение перьев

Мама собирает мне сумку на вечер: багет, газовая плитка и банка консервированной чечевицы. Мне шесть лет, и я впервые сопровождаю отца на охоту. У меня нет выбора — я старший в семействе. Согласно традиции, мне предстоит познать ночную бухту Соммы. О подобной экспедиции, даже в зимние морозы, мечтают все мои кузены, соседи и одноклассники…

У края болот, распростершихся примерно на гектар, находится хижина, наполовину ушедшая под землю. Это главный предмет гордости семьи Расс, редкая собственность при скромных доходах. Туда мы и направились. Я укутался с ног до головы, натянул капюшон и обернулся двумя шарфами. Море во время отлива. Мы оказываемся в темном и странном лабиринте. Отец идет с фонарем и освещает дорогу. Ноги вязнут. Глина замедляет шаг. Я с трудом поспеваю за отцом, который навязывает темп, и едва удерживаю пластиковые приманки, имитирующие птичьи силуэты, — он расставит их по болоту для привлечения диких птиц. Они мешают идти, веревки путаются под ногами, но жаловаться запрещено, поэтому я облегчаю свою участь — тайком выбрасываю парочку по дороге. Пять приманок — более чем достаточно! Дважды я теряю равновесие и падаю в грязь. Рукавицы запачкались и промокли насквозь. Все пропахло трясиной. Я плачу. Через полчаса ходьбы я наконец вижу хижину, погребенную под травянистым холмом. От нее нас отделяют двадцать метров бурного потока. Я дрожу от страха при виде последнего испытания и импровизированного моста, сделанного из железнодорожной рельсы и скользких досок. Голова идет кругом, я не смею взглянуть вниз и не двигаюсь с места. Ушедший далеко вперед отец раздражен:

— Я не понесу тебя на руках.

Услышав рокот течения под моими сапожками, я каменею. Лишь бы веревки приманок не спутались!

Уф! Мы добрались до крыши хижины. Через своеобразный лаз с проржавевшей крышкой спускаемся внутрь. Это деревянный ящик площадью всего в четыре квадратных метра, где все пропахло плесенью, словно в подвале. Стоят две кровати, разделенные проходом шириной в стул, — вот и все убранство. Гигантские пауки, простыни в старых пятнах от вина и кофе. Отец подмечает, что мы забыли несколько приманок — наверное, в спешке. Я киваю и не говорю ни слова…

Покончив с ужином, отец гасит свечу и открывает крошечные окошки, в которые можно понаблюдать за ночными птицами. Я очарован лунным светом и звездами — кажется, никогда не видел их настолько отчетливо. В эту холодную ночь в паузах между едва слышными криками бекасов и чаек, легкими всплесками воды воцаряются тишина и спокойствие.

В хижине я узнаю о двух главных правилах: запрещается громко разговаривать и разрешается взять слово только тогда, когда надо сказать что-то важное. У меня першит в горле и не получается шептать. К счастью, перед самым отправлением мама сунула мне в карман медовые леденцы. Я не в силах оторвать взгляда от болотной глади. В голове вертится столько вопросов.

— Папа, почему утки не передвигаются ночью? Почему нельзя охотиться на пеганок? Почему вы стреляете в птиц?

Каждый раз вместо ответа отец раздраженно вздыхает и приказывает спать. Мне кажется, будто меня наказали. Я кутаюсь в спальный мешок. Он приятно пахнет домом, и я во все легкие вдыхаю этот аромат…

Буквально все здесь приводит меня в ужас. Посуда, вымытая в болотной воде. Торчащая из матраса пружина, впивающаяся в спину. Усталость в ногах. Пронзительный холод. Силуэты птиц, которые приходится таскать, чтобы привлечь других птиц. А еще это ружье. Запах бензина из печки мешает уснуть. Я кашляю. Отец сердится:

— Как же с тобой тяжко! В первый и последний раз беру тебя на охоту.

В конце концов я засыпаю и погружаюсь в детские грезы…

Вдруг в них врывается ужасный взрыв. Все мое тело дрожит от страха, я плачу и кричу от боли. Отец отбросил ружье, ринулся ко мне, потрогал мою голову и посмотрел на свои ладони: на его пальцах было немного крови. Я увидел панику в его глазах. В голове у меня оглушительно звенело, а затем — пустота.

* * *

Очнувшись, я увидел бабушку и кофейные эклеры в коробке. Я лежал в огромной белой кровати. Хирург объяснил, что у меня лопнули барабанные перепонки: трещина в височной кости с повреждением